Наш спор с зубным врачом Зинаидой Тимофеевной на этом не закончился. Провели амбулаторный прием. К З.Т. подошла сестра-хозяйка и повела ее указать место для ночлега[54]. З.Т. тотчас же вернулась ко мне для продолжения беседы. Поздним вечером зашел за нами Саид: «Идем чай пить, холодно, скоро отбой». Пришли втроем в аптеку, попили чай с хлебом.

Заметим еще: стояли крепкие морозы и даже в помещениях было холодно.

Все мы были одеты в стеганые штаны и телогрейки, обычно снимавшиеся только тогда, когда ложились спать.

Саид, раздевшись, лег спать, а я и З.Т. здесь же уселись на моем топчане и еще долго-долго разговаривали (правда, уже шепотом), пока, наконец, не уснули, полулежа и не раздеваясь. Засыпая, я молился, чтобы З.Т. узнала, что Бог может словом Своим и без хлеба нас насыщать...

Утренняя поверка вернула нас к бодрствованию и к продолжению спора о вере. Поправляя после пробуждения мою подушку, З.Т. увидела лежавшую под ней Библию, тексты которой я потом уже открыто цитировал.

Весь день, кроме времени амбулаторных приемов, прошел в разговорах. Обедать мы не ходили. Вечером разговор продолжали в аптеке. Когда кто-то из нас, увлекаясь, говорил в повышенном тоне, Саид, подсмеиваясь над нами, советовал: «А вы подеритесь: кто победит, тот и прав будет».

В этот вечер З.Т. в разговоре со мной уже утратила вчерашнюю наступательную ярость безбожницы.

Собеседования продолжались и в третий и в четвертый день, — никак не выговоримся! Все время проводили вместе. Четыре дня, не раздеваясь, спим вместе на моем топчане. Экономим время и в самом сне —думается, спали не больше четырех часов.

На пятый день, прямо во время амбулаторного приема, З.Т. стала всхлипывать. А прощаясь с нами, сказала: «Хотела бы навсегда остаться с вами», и —разрыдалась... Потихоньку от всех я ей вручил маленькое Евангелие.

З.Т. уехала, и я в душе благодарил Бога за Его благодатное посещение в эти дни. Подлинно, не будет голодать тот, кого питает манна слова Божия!

Вскоре, с оказией, З.Т. прислала мне письмо, содержание которого было примерно такое.

«Теперь я уже убежденно верю в то, что Христос действительно накормил в пустыне тысячи людей пятью хлебами, Богу — все возможно. Вот даже в вашем присутствии, за разговорами с вами, я забывала обедать... Мы с вами четыре дня не обедали и только попивали вечерами чай с хлебом (да и хлеба-то съедали не более ста грамм в сутки).

Я радуюсь, что уверовала во Христа. Но меня угнетает та грязь жизни, в которой я копошилась — не замечая даже — до сих пор. После встречи с вами я не могу смотреть без омерзения на окружающих мужиков.

Благодарю вас и сожалею о том, что я не вместе с вами. Одно утешение мое здесь — чтение вашей книжечки».

Резко отрицательное суждение З.Т. о «мужиках» легко объяснимо переменой образа ее личной жизни после отъезда от нас. Ведь проведя вместе со мною четверо суток, она не услышала от меня ни единого нецеломудренного слова, ни двусмысленного какого-то намека на муже-женские интимные отношения. С моей стороны не было проявлено ни касаний, ни объятий таких, которые могли бы хоть как-то щекотать ее женское естество. Между нами все было так чисто, как только могла мне дать в то время благодать Божия, казалось, вовсе умертвившая во мне все естество 28-летнего мужчины.

Мы ни разу не поцеловались, и это особенно поразительно, памятуя, что мы четыре ночи покоились на одном и том же топчане.

Примерно год спустя, я встретился вновь с З.Т. и примерно с полчаса разговаривал с нею. Она упомянула, что читает Евангелие и молится... У меня же осталось впечатление о ней тяжелое и жалкое. Думалось мне, что З.Т., и уверовав во Христа, не могла выйти из той глубокой и грязной колеи жизни, по которой она катилась ранее, еще будучи атеисткой. Боюсь, что с нею случилось «по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину, и вымытая свинья идет валяться в грязи» (2Пет. 2:22). Однако я всегда молился (и ныне молюсь) о спасении ее души.