Из Бутырской тюрьмы в ночь на 26 июня 1941 г. нас вывезли этапом в 1310 человек и привезли в красных товарных вагонах на станцию Сухобезводное (примерно в ста километрах к северу от тогдашнего города Горького). На пересыльном лагерном пункте № 4 нас распределили по всем лагпунктам Унжлага. На 123-м лагпункте поначалу меня зачислили в лесоповальную бригаду строгого режима — интернациональную по составу. В «режимку» собрали «особо опасных» «контриков»: два испанца, один немец, два англичанина, три латыша, один еврей, несколько эстонцев и трое нас, русских.

Ходим в лес, пилим сосны, ели, березы. Раскоряживаем на строевой, шпальник, понтонник, ружболванку; непригодный лес идет на дрова, а из тонкомерных деревьев пилим рудстойку. Тяжело, голодно, холодно... Дневная норма — четыре с половиною фест-метра. (В лесной промышленности различают кубометры складочной древесины, например, дрова и кубометры древесины плотной, которыми учитывается деловая древесина без промежутков — фест-метры).

А так как в бригадирах и учетчиках всегда блатняки[36], то «контра» ущемляется в оценке исполненной работы; «контра» по большей части получает пайку хлеба 450–500 граммов, а блатняки — 700 и даже более.

«Контру» обычно презирают и ненавидят чекисты, охрана и даже те из заключенных (бытовики), которые хотят выглядеть перед властями вполне благонадежными гражданами и потому на людях клеймят «контру» «врагами народа».

Работая на лесоповале, никогда я не мог выполнить дневную норму выработки и с каждым днем все более и более изнемогал от непосильной работы, сдавал физически.

Старался постоянно молиться — «Боже, будь со мною!»

Когда завистники клевещут на меня,

Когда товарищи смеются надо мною,

Когда враги преследуют меня,—

Я пред Тобой —одна молитва:

Боже, будь со мною!

Когда от общества родных я отлучен,

Когда презрен я властью и страною,

Когда в тюрьму иль лагерь заключен,

Я пред Тобой —одна молитва:

Боже, будь со мною!

Когда изнемогаю на работах я в лесу.

Когда от холода я коченею под пургою,

Когда в постели я больной лежу, —

Я пред Тобой — одна молитва:

Боже, будь со мною!

Расскажу о трагической судьбе молодого (лет двадцати) немца, работавшего со мною в режимной бригаде... Худой, высоченного роста, он наивно верил в коммунистические идеалы и, не желая выносить далее фашистский режим в Германии, год назад перешел границу в коммунистическое отечество. Здесь его сразу же приняли... в Бутырку. Получив по Особому совещанию пять лет, он прибыл в лагерь, на лесоповал.

Всякий раз на разводе — при выводе бригад заключенных к месту работ, когда происходит передача их конвою, — начальник охраны лагеря с присущим ему словоблудием твердил старшему конвоиру, чтобы он «этого фашиста» в зону обратно не приводил. Такой наказ слышался изо дня в день. Надо сказать, что немец никогда не давал повода для придирок ни бригадиру, ни конвойным. В строю становился всегда в середине колонны, на работе был прилежным, дисциплинированным и вежливым в обращении буквально со всеми.

Как-то нас вывели на шпалорезку— в помощь постоянно работающей там бригаде. К полудню сюда пожаловал на гарцующей лошади начальник охраны лагеря. Подошел к нашим конвоирам, потом подошел к нам, работающим; по обыкновению ругал нас, но, к нашему удивлению, совсем незлобно.

Затем подошел к немцу и, знаком (из-за шума работающей пилы) отозвав его в сторону, подвел к самому колышку, метрах в десяти от нас. Колышком, вбитым в землю, замаркирована была граница, за которую заключенным выходить нельзя. Начальник стал буквально толкать немца за пределы, отмеченные колышком. Немец с акцентом, но по-русски кричал: «Туда незя! Туда незя!»... Тогда начальник так сильно толкнул немца, что тот растянулся на земле, почти зацепив ногами колышек. Зная, что оказался вне безопасной для зеков зоны, он сразу же стал подыматься на колени...

В это время слышится крик начальника: «Что, фашист, бежать собрался?». И тут же раздается выстрел из нагана. Немец свалился на правый бок со стоном: «О, о, о»...

Машинист остановил работу пилы. Вся бригада напряженно смотрела на происходившее рядом.

Начальник охраны продолжал сквернословить по адресу пристреленного «при попытке побега». К нему подошел наш конвойный. Из полевой сумки начальник достал рулетку и стал измерять расстояние «побега» от линии оцепления до головы «беглеца». Здесь же, прямо на корточках стали что-то записывать под стоны «беглеца»: «О, о, о...»

Тишина. Пила не работала, заключенные безмолвствовали. Начальник спохватился: тишина в бригаде, и все смотрят в его сторону. Разразившись потоком словоблудия теперь уже по нашему адресу, он пригрозил, что не потерпит экономического саботажа в военное время... Пилу включили и работягиразошлись по местам работы.

Призвав бригадиров (шпалорезки и режимной), начальник охраны приказал им перенести окровавленного и стонавшего «беглеца» на стоявшую метрах в тридцати телегу для отправки его в хирургическую больницу лагеря (в 14 км от 123-го лагпункта). По дороге туда, как стало потом нам известно, немец скончался.