В августе 1947 г. мне пришлось в вагонзаке из Сухобезводного ехать в одном купе с 24-летним Юриком, вором в законе. После нескольких фраз знакомства он стал похваляться своим воровскими делами. Под стук колес Юрик с удовольствием и явным презрением ко мне — фраеру (по воровскому жаргону) рассказывал шепотком, прямо в ухо, о том, какое хорошее самочувствие бывает у человека, когда он идет «на дело». «Сейчас вот я, — говорил Юрик, — вялый, ленивый, безразличный ко всему, и мысли у меня самые бессвязные, как комары в башке толкутся; когда иду на дело, я весь подтянутый, собранный, весь в напряжении. Каждый взгляд взвешивает обстоятельства, встречных людей и выискивает то, ради чего придется действовать. Мысль работает четко. Все взвешиваю, решаю действовать, слежу за намеченной целью (за человеком), отвлекаю его от настороженности, пристаю к нему с разговором, подлаживаюсь к нему, чтобы затем облапошить его и удрать, заметая следы.

Украсть — это так хорошо! Украсть — значит победить лопоухого ротозея, хоть бы по уму он и профессором был. Победа вора — это победа практика, любящего поживиться добром того, кто не умеет ни сохранять добро, ни пользоваться им».

«Тебе, как и мне, — продолжал Юрик, — остается полтора года кантоваться по лагерям. Освободимся — возвратимся в Москву; пойдем с тобою в Сокольники погулять. Ты мне только скажи, какие часы хотел бы иметь, и я пойду на дело. Заметив на чьей-то руке, добуду, и в тот же день подарю с радостью. Украсть, повторяю, это так хорошо! Я часто ворую не потому, что мне что-то нужно; я ворую ради самого удовольствия, получаемого мною в воровском деле.

Ты — студент, и я готовился им стать: собирался поступать в педагогический институт. А тут война! Я-то не дурак — погибать в 18 лет. Стал на вокзале тереться и... за драку, за то, что чемодан уволок, получил трояк. Освободился досрочно, но домой не явился. В поезде присмотрел одного солдата с моей ряшкой. Ну, начал с ним гуторить, забрал его отпускные, а самого из тамбура сбросил на ходу.

За четыре года многому научился. Ходил на дела, брал, что нужно и не нужно. Пил, гулял с девками, они мне помогали спасаться от легавых. Приходилось даже в сарафане по улицам ходить. Зато все освоил. И теперь мне — человека убить, что клопа задавить. Никакой жалости к людям у меня не осталось. Все себе только выгоду ищут, шкурники и пресмыкатели.

Но ты не думай обо мне плохо. Я никого не трону из тех, кто мне не нужен, кто мне не мешает. Правда, когда жизнь на волоске, я держусь воровского закона: «Умри ты сегодня, а я еще поживу до завтра...».

— За что ты попался-то? — спросил я его.

— Да так, за пустяк. Ехал из Александрова в Москву на электричке. Народу — не проберешься. Я в тамбуре торчал: сумку одну уже держал в руках; а тут втиснулась дамочка с золотыми сережками в ушах. Потянуло меня на золотце. На следующей остановке дверь ногою придержал; когда поезд трогаться начал, рванул сережку из уха дамочки и выскочил на платформу. Не успел оторваться от платформы — остановился поезд; дамочка выскочила с каким-то мужичком и истошно заорала: «Вот тот, кто сережку вырвал у меня».

Тут, к несчастью, легавый оказался — шел по платформе; ну, туда-сюда, и вот четыре года дали, учитывая, что «первый раз». Старые дела я скрыл — ходил под другими фамилиями.

Мокрыми делами не занимаюсь больше. Завязал после 46-го случая в Мытищах. Хочешь, расскажу тебе?».

Считаю своим нравственным долгом поведать об убийстве несомненно святого архиерея. Прошу прощения у читателя за неспособность дословно передать слышанное более 49 лет назад, убийца, похваляясь «мокрым делом», пересыпал свою речь воровским жаргоном и словами, которые не подобает нормальному человеку ни произносить, ни тем более писать.

«Жил в Мытищах в маленьком домике поп. Да не просто поп, а, видно, старшой какой-то, сам архиерей. А я тогда совсем обнищал: иждивенцем у марухи жил... По мелочам не хотел рисковать. Ну, думаю, Сам Бог мне такого попа указал обделать... Ты не думай, что я в насмешку про Бога вспоминаю. Я в Бога-то начал верить, когда впервые попал сюда. И всякий раз, когда иду на дело, говорю: «Бог, помоги мне благополучно довести задуманное до конца». И всегда мне помогает.

Присмотрел я за домиком архиерея того. Никто к нему не ходил, кроме одной пожилой женщины, которая ежедневно около полудня входила с хозяйственной сумкой в калитку двора; пройдя десяток шагов, стучала в дверь домика; ей открывали, и на полчаса или час она исчезала за дверью, а затем уходила. В какие-то дни она часа через два вновь приходила к попу и, не входя в дом, что-то передавала ему и уходила. Сквозь открывшуюся дверь дома мне удалось увидеть и самого жильца: седобородый, худенький, среднего роста старик.

Однажды, спустя часа два после ухода женщины от старика, я решил пойти на дело. По её примеру, постучал в дверь домика. Когда старик открыл дверь, смело шагнул прямо на него; взял его с силою за плечи и, развернув лицом к открытой двери в комнату, стал толкать его туда.

— Вы кто будете? Что вы со мной делаете? Чего хотите от меня? — Старик беспокойно спрашивал меня. Потом забормотал какую-то молитву.

Быстро я повернулся, закрыл входную дверь и дверь в комнату. Седой худущий старик в длиннополом халате спрашивал меня: «Вы кто будете? Что вам угодно от меня?».

Я схватил его за плечи, стал трясти и говорю: «Нужны деньги. Золотишко нужно. Доставай и давай мне...»

— Какие деньги у меня? Какое золото? Вот под скатертью на столе лежат все мои капиталы. А золота не было и нет.

— Врешь, старик, — говорю, — сам все сейчас разыщу. Тут я сорвал с него тряпочный поясок, тотчас же отвел его руки за спину и связал их пояском у запястья.

Старик вздыхал только и твердил: «Господи, помилуй! Что вы со мной делаете?». Я спиною вперед оттолкал старика к табуретке, стоявшей около стола, и усадил его: «Вот тут сиди и молчи, — приказал я. — Только пикнешь — прирежу, как барана».

Для острастки вынул из пиджака финку и положил на ближайший ко мне край стола.

Подошел я к угольнику с большим крестом деревянным и иконами. На тумбочке лежала толстая раскрытая книга, рядом лежал крест золотой и иконка с цепочками. Я их переложил на стол, повыше лежавшей там финки. Заглянул в тумбочку — оттуда вытащил круглую картонную коробку, а в ней — шапка, вся в блестящих разноцветных драгоценных камнях. Из тумбочки же вытащил лежавшие там серебряные кресты большие, ковшики, ложки. Все это грудою сложил на столе.

В углу, рядом с иконой, на высоте человеческого роста висел на гвоздике мешочек. Разумеется, я снял его и стал вытаскивать серебряный ящичек.

Тут старик вдруг как крикнул: «Не тронь это. Это святыня, причастие...»

— Молчи, старик, — говорю я, а сам раскрываю ящичек; при этом из ящика на пол упали два или три маленьких сухарика.

Сразу же вскрикнув «Господи, помилуй!», старик бухнулся со слезами на колени и, прижавшись головою к полу, стал ртом брать валявшиеся на полу сухарики.

Падение на колени старика почти к моим ногам было столь неожиданным и быстрым, что я невольно отступил от стола шага на два, подумав, что старик развязал руки и бросается ловить меня за ноги. Но, видя, что руки у него по-прежнему связаны за спиной, я тут же носком ботинка сильно ударил старика в правый бок: «убью сейчас же!»

Он охнул от боли и говорит: «Для меня жизнь —Христос, и смерть — приобретение. А ты не бери греха на душу: не кощунствуй над святынею. Не тронь. Тут — моя жизнь».

Я его отматюгал и приказал молчать.

Но старик уже не молчал. Он продолжал в слезах жевать захваченные с полу сухарики; стоя на коленях, глазами все искал еще сухарики на полу. И все время молился: «Господи, помилуй меня и посетителя моего. Прости меня, грешного, и его прости...». И еще какие-то слова говорил...

Я же в хозяйственную сумку затолкал все найденное, положил в карман тридцать рублей, взятые из-под скатерти.

Посмотрел по стенам, на кровать, заглянул под подушку— ничего стоящего. И собрался уже было уходить, да задумался: может, у старика где сигнальная кнопка есть, я — за двери, а он нажмет, и легавыенастигнут меня...

Постоял в раздумье пяток минут над стариком, стоявшим на коленях и молящимся: «Господи, помилуй!». Потом говорю: «Все-таки я тебя убью».

Старик будто и не слышит меня. Только читает «Отче наш... Да будет воля Твоя... Господи, помилуй меня, грешного, и посетителя моего...»

Тут я дважды финкой саданул старика в спину.

Он вскрикнул: «Господи, помилуй!». И свалился. Я еще раз пырнул его в грудь... Прислушался — не дышит. Вытер финку о скатерть. Забрал сумку и — ходу.

Вышел на улицу. Солнце еще не зашло. Как ни в чем не бывало, пришел на платформу, сел в поезд, приехал в Москву, добрался на квартиру к марухе своей. Ее не было дома. К ее приходу я уже поприпрятал принесенное от старика. Так закончил я последнее мокрое дело свое».