В Унжлаге, на одном из его лагерных пунктов, заключенные строили местные железнодорожные пути: копали кюветы, подготавливали ложе пути, укладывали шпалы и рельсы. Простудившись, я был освобожден от выхода на работу за зону, и главный инженер строительства, узнав по формуляру, что я обучался в геодезическом институте, приказал зайти в техничку — помочь вычертить профили строящихся железнодорожных путей. (Полезный навык в чертежных работах я получил еще в 1933 г. на курсах чертежников-картографов в Ташкенте и в последующие годы в тресте Геодезии и Картографии. В институте за первый зачетный чертеж получил «отлично» и одновременно освобождение от учебных занятий по этому предмету.)

Недели через три меня перевели в другой лагпункт — преподавать на курсовой базе элементы топографии тем заключенным, кому предстояло быть руководителями работ, мастерами и дорожниками на лесоповальных работах в лагерях. Около года пробыл я на этой курсовой базе.

Затем попал на штрафной лагпункт. Поводом к этому послужило троекратное (в течение трех месяцев) предложение лагерного уполномоченного КГБ к сотрудничеству. Мой категорический отказ и резкий разговор о безнравственности такой деятельности вызвали бурю словоблудия по моему адресу и буквально плевки, с обещанием «сгноить» меня в штрафном лагере.

Летом 1946 г. я очутился на лесоповальном штрафном лагпункте. Сразу по прибытии вызвали меня в кабинет к начальнику лагеря. В кабинете были: начальник— майор средних лет с каким-то орденом на гимнастерке; его заместитель по производству вольнонаемный по фамилии Лисогор и руководитель работ из заключенных; им оказался один из тех, кто учился год назад на курсовой базе. Рукраб радушно представил меня начальнику как бывшего своего преподавателя на курсах.

Тут раздался телефонный звонок из Управления Унжлага. Начальник, взяв трубку, вслух повторял почти все им слышанное. Кто-то из Производственного Отдела лагеря, скорее всего, уполномоченный-кегебист, говорил о том, чтобы «профессора», что прибыл в лагерь с курсовой базы, использовать только на общих лесоповальных работах. «Знайте, этот профессор весьма хитер, он будет стараться что-нибудь придумать такое, чтобы только ему кантоваться в зоне. Вот я и решил вас предупредить: использовать только на лесоповале».

Разговор телефонный окончен. Начальник переглянулся со своим заместителем и спрашивает заключенногорукраба: «Как ты думаешь, куда нам направить (начальник засмеялся) вот этого «профессора»?

— На курсовой базе его уважали за большие знания,— отвечал руководитель работ.

— А ты как думаешь? — обратился майор к своему заму.

Тот ответил: «Надо бы попытаться извлечь пользу из его знаний».

— Тогда вот что, — решает начальник лагпункта, — все говорят, что у тебя голова работает хорошо. Мы тоже чекисты. И нам нужно как можно больше извлекать пользы из труда заключенных. Вот мой приказ: придумай такое, чтобы наш лагпункт по выполнению плана работ прогремел на весь Союз. Неделю не выходи на работу. Ясно? Через неделю явись сюда и доложи, что придумал. А вам, — обратился он к заму, — держать его, как этапника, в бригады не включать».

Отвели мне у входа в большой барак кабинку, примерно в 5 квадратных метров, где стояли топчан, да стол. Тут я и поселился. Достал Евангелие из-под левой подмышки; какое-то время читал и молился. Ходил по зоне. Осмотрелся. Зашел в культурно-воспитательную часть (КВЧ): там бегло просмотрел газетки. На книжном шкафу помещался бюст Сталина, а на полках сквозь стекла увидел книги его сочинений; тут же были и «Как закалялась сталь», и что-то Мао-Цзэдуна.

Прошло два дня. Накануне третьего дня вечером зашел в нарядную контору и попросил включить меня в какую-либо бригаду — побывать в оцеплении лесоповальных работ. Провел весь день в оцеплении, ходил по делянкам, прошел по узкоколейке, по которой свозили древесину на общелагерный склад. Постоял на бугорке у движка, который приводил пилу к раскряжевке долготья на дровяные швырки: метровки и полуметровки для паровозных топок. Зашел на уже срубленную делянку, углубился в нее подальше от взоров людских, поднялся на пенек и помолился.

Боже Великий!

Ты был с Иаковом, когда он пас скот у Лавана, и не оставил его.

Ты был с Иосифом, когда братья продали его в рабство, и не оставил его.

Ты был с Даниилом, когда бросили его в ров со львами, и спас его.

Ты был с бесчисленным сонмом благоугодивших Тебе и ввел их в Царство Свое.

И ныне я молю Тебя, Боже: будь со мною!

«Не оставь меня, Господи, Боже мой, не отступи от меня; вонми в помощь мою, Господи спасения моего».

Боже, будь со мною и вразуми меня, что мне здесь делать.

После возвращения в лагерную зону — поход в столовую и к себе в кабинку. Вечером, когда молился, пришла мысль рационализировать работу движка. Утром четвертого дня снова просил Бога умудрить меня. Сделал какие-то наброски на трех листках бумаги, выпрошенных у нарядчика в конторе лагеря. На пятый день обдумывал детали уже готового предложения. Вечером шестого дня заявил о готовности доложить по начальству. И вот я в присутствии тех же лиц (начальника, зама и рукраба) говорю о том, что нужно перестроить вагонетку узкоколейной дороги. Она должна иметь полукруглое ложе по радиусу движения циркульной пилы. Полукруглое ложе вагонетки должно загружать дровяным долготьем (5-6 бревен сразу, в зависимости от толщины) и подводить под пилу. Чтобы не вымерять всякий раз размер реза пилою, на борту вагонетки сделать гнезда — ровно через метр, а в станине у оператора пружинный штырь, который по проходе вагонетки будет попадать в гнездо на ней и закреплять неподвижность вагонетки на время работы пилы. По завершении всех метровых резов долготья вагонетка скатывается по эллиптическомупути к бирже и полуавтоматически разгружается оператором одним поворотом ручки. После чего вновь подводится к месту, где вагонетку загружают долготьем и подводят под пилу.

Потребуются затраты: на узкоколейку — максимум 50-60 метров; переоборудование вагонетки; устройство пружинных штырей в станине у оператора.

Эффективность: думается, минимум, увеличение производительности труда от 200 до 300 процентов по сравнению с ныне действующей пилой.

Доклад никто не прерывал, слушали молча.

Начальник бросил взгляд на зама и рукраба и спросил сразу их обоих: «Ну, как, по вашему мнению?».

— Очень дельное предложение, — сказал рукраб.

— Отличное! «Надо немедленно сделать это!» —сказал зам.

Заговорил и начальник: «Смотрю я на тебя, все у тебя залатанное, рванина на рванине. — И, обращаясь к заму: чтобы сегодня же Труханов был одет в первого срока гимнастерку, штаны, «чтз»[55].

— А ты (обращаясь ко мне) скажи сейчас: сколько времени понадобится, чтобы сделать все, как надо? Чтоб и чертежи были ладные, документация вся, описание; чтобы эти 200–300 процентов лагерь имел не на твоих словах, а на сводке производственных итогов лагерной работы.

Робко я высказался: «Мне бы бумаги плотной, лучше бы листа три ватмана или александрийки, да готовальню школьную. Ну, а сроки зависят от того, насколько опытные найдутся столяры, металлисты и дорожники- узкоколейщики».

Начальник вновь ко мне: «Может быть, прикрепить к тебе двух-трех инженеров для вычерчивания и расчетов?».

— Нет, — отвечаю, — у меня есть логарифмическая линейка, — если снабдите ватманом и готовальней, думаю, дня за два завершу работу.

— На этом пока и закончим разговор, — сказал начальник лагпункта.

Заму поручается завтра же достать бумагу и готовальню; мне — готовить все для исполнения задуманного в оцеплении. Распоряжением Лисогора в тот же день я уже был одет в одежду первого срока.

Вскоре в оцеплении закипела работа. Примерно через месяц был проведен хронометраж. Затем из Управления Унжлага прибыли представители Производственного Отдела и вместе с нашими начальниками фотографировались у вновь действующей «циркульной пилы Лисогора». Такое официальное название было дано моему предложению. В каком-то номере журнала «Лесная промышленность» за 1946 г. помещена статья с описанием этой пилы и технологии ее производственного использования. Впоследствии приказом по Унжлагу была объявлена благодарность за внедрение на производстве рационализаторского предложения. Была выдана и денежная премия: Лисогору— 2000, мне — 50 рублей.

Недели три спустя из Производственного Отдела Унжлага поступил на лагпункт новый технологический метод лесоповальных работ с приказом скорейшего его внедрения в производство. Начальство, по-видимому, толком не разобралось в нем. Лисогор мне как-то сказал: «Совсем не понимаю этот новый метод», и мне было поручено разъяснить на лагерном производственном совещании, как ввести в практику новый технологический метод лесоразработок.

Отношение начальства ко мне стало еще лучше.

Так, всеблагой воле Божией было угодно, чтобы мне, облаянному и оплеванному одним чекистом, быть облагодетельствованным и даже прославленным другим чекистом. Стал получать пайку в 600 гр. вместо последней 550. На работу выходил ежедневно с бригадой дорожников, но не пилить кубометры древесины, а только ходить по оцеплению. Когда производственники меня спрашивали — давал разъяснения. Так прошло еще недели две.

На лагпункт приехал фтизиатр из центральной туберкулезной больницы лагеря. Местные врачи представили на консультацию подозреваемых в заболевании туберкулезом. Врач отобрал человек двенадцать на обследование (пройти рентген, сдать анализы в клиническую лабораторию). В их числе был и я.

Начальство, провожая меня, желало скорейшего выздоровления и возвращения. Обещали в новом доме производственного Управления лагпункта выделить отдельную комнату, чтобы мог жить и думать о нуждах лагерного производства. Обещали присылать продукты для моего подкрепления.

Случилось так, что меня «проверяли» на туберкулез месяца два. Однажды вызывали из больницы на общелагерное (всего Унжлага) производственное совещание. Здесь опять говорили положительно о штрафнике-рационализаторе, который далеко обставил специальную бригаду из 20 инженеров при Управлении Унжлага.

В больнице меня навестил однажды Лисогор. Еще через какое-то время приезжал из Управления Фролов; вторично он приезжал уже с угрозой: «Если не возвратишься на производство, отправят туда, куда Макар телят не гонял».

Но я был настроен оптимистично: срока моего заключения оставалось менее двух лет, да и жизнь в больнице оказалось для меня вполне сносной. Однако в какой-то день июля или августа 1947 г. пришел надзиратель и скомандовал: «Выходи с вещами на вахту».

Так из больницы меня «выдернули» на этап... По воле Божией, мне предстояло побывать на Дальнем Востоке.

Привожу свою в дороге составленную молитву.

Боже!

В Сибири холодной Ты сохрани меня

И теплотою Духа Твоего согрей.

В колибри вольную Ты преврати меня

И напитай нектаром Истины Твоей.

Расположи лютующих ко мне,

Как некогда к Иосифу в стране чужой;

Да чрез меня познают и оне

Глаголы Истины — закон единый Твой.

Ты мне на сердце напиши Любви святые письмена,

И мудростью Твоей внуши Деянья, в эти злые времена[56].