Свой восьмилетний срок я завершил в пересылочном лагере бухты Ванино, откуда меня трижды назначали на этап в Магадан, и трижды это отменяли.

В феврале 1949 г. юридически я получил освобождение из лагеря, но фактически оставлен в Ванино до особого распоряжения. «Распоряжение» последовало в марте 1951 г.: этапом меня выслали на бессрочное поселение в Красноярский край.

По пути на вечное поселение я молился:

Господи! Управь путь мой. Не молю, чтобы Ты послал мне ангела, сего я недостоин; пошли мне человека, который бы вразумил меня, как мне быть там, куда по воле Твоей меня направляют.

Боже, будь со мною!

Под конвоем прибыли в с. Абан Канского района, в 60 километрах от Канска. Здесь завели в какой-то дом и официально передали местным органам МВД. Комендант нам объявил, чтобы мы чувствовали себя свободными. «Вас будут вызывать в комендатуру для собеседования, и тогда каждый из вас будет знать, где ему пребывать и чем заниматься».

Многие сразу же высыпали на улицу.

Почему-то обратил внимание на человека, идущего по противоположной стороне улицы. И тот человек, вижу, повернул лицо в мою сторону. Остановился. Потом быстро переходит дорогу, и прямо ко мне, с улыбкой: «Михаил Васильевич!» — «Да, Александр Осипович!». Обнимаемся, целуемся — два преподавателя курсовой базы Унжлага, одновременно работавшие там шесть лет назад.

Посыпались взаимные вопросы, ответы. Александр Осипович объяснил мне: «Вновь прибывающих вызывают в комендатуру и распределяют по заявкам леспромхозов в различные удаленные отсюда места Красноярского края. Вы не соглашайтесь ни на какие предложения, — я, мол, преподаватель, найду работу и жилье сам. В таком духе».

Вскоре к нам подошел один из прибывших со мною и сказал, что меня вызывают в комендатуру. Александр Осипович решил дождаться моего возвращения.

В комендатуре я держался так, как он научил меня. Оставили на поселении в Абане и обязали через три дня зайти за получением удостоверения.

Александр Осипович пригласил меня к себе на обед. Взяв мои пожитки, направились к нему. Он работал плотником в строительной артели и материально жил сносно — снимал отдельную комнату в доме, принадлежавшем хозяйке, жившей с пятилетней дочкой и братом. У него же я тогда и заночевал. На следующий день Александр Осипович определил меня на квартиру к одинокому пожилому хозяину. Квартирой был чулан с крошечным оконцем. Хозяин убрал из чулана находившийся там скарб. За отсутствием кровати были поставлены разной высоты три табуретки, на которые я уложил свое зимнее пальто, и... ложе было готово.

Трудный период жизни оказался для меня здесь. Работы никакой не было, а значит, не было и средств. Жил я экономно на деньги, оставленные мною приятелю в Ванино и пересланные сюда по почте.

Каждые десять дней должно было являться с удостоверением в комендатуру для отметки.

Повседневно читал Библию. Уже заучил наизусть псалмы 87 и 89 (помню их и читаю до сих пор).

По воскресным дням приходил к Александру Осиповичу и обедал у него, можно сказать, за целую неделю: сытно, вдоволь, а на буднях — впроголодь.

Вот тогда и стал я вопить к Богу:

Боже!

Ты видишь, сил во мне уже не остается. Голодаю. Я на неделю растянул последний фунт хлеба, последний килограмм картошки. Сегодня все закончил. Что рубль оставшийся, когда я многим должен, а больше в долг мне не дают.

Не зная воли Твоей о себе, я все еще за жизнь цепляюсь; и изнемогаю, ибо силы меня оставляют. Может быть, есть Твоя воля идти мне «в путь всей земли»? — Так возьми меня, Боже, как взял отца, который был достойнее меня. «Довольно уже, Господи: возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих» (3Цар. 19:4). Помилуй меня — возьми меня; мне жизнь становится уже несносной.

Боже, Всещедрый!

Твоим повелением вороны приносили в пустыню для Илии печеные лепешки и куски мяса. Твоим повелением Аввакум доставил обед Даниилу в ров львиный...

Я сознаю свое недостоинство перед Тобою. И знаю, что недостоин такой заботливой благостыни Твоей. Но я молю Тебя остатком сил моих:

Господи, помилуй!

Открой мне волю Твою обо мне.

Открой: и что, и как я должен делать, чтобы достичь покоя в Тебе поскорей, во славу вящую Твою. Аминь.

«Я ЕСМЬ СУЩИЙ»

Так Моисею Ты Себя называя из пламени куста, горящего в пустыне. Тебе не существует Имени, достойного средь смертных...

Об Имени Твоем поведал некогда Иакову[69], Маною[70], Небожитель, сказав: «оно — чудно» для сынов человеческих. И предки наши не знали на языке своем величественней звука для Тебя, чем в слове «ГОСПОДЬ» — «СУЩИЙ».

Свою ничтожность пред Тобою сознавая, молю Тебя:

О, ГОСПОДИ!

Осияй меня светом Твоей благодати Святой, простив мне мое недостоинство. «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей».

Дай мне глаза, чтобы насытиться я мог бы зрением Тебя, Твоих миров, бесчисленных в пространстве космоса большого, Твоих путей неисследимых, Твоих чертогов недоступных, светлых.

Дай уши мне, чтоб я способен был бы слышать звуки неземные Твоих глаголов дивных и ту гармонию хвалы, что сонмы слуг Твоих Тебе возносят непрестанно.

Дай мне язык и силу голоса такую и такое уменье, чтобы мог бы я «ТЕ ДЕУМ»[71]петь в хорале мировом; и «Аксиос»[72]крикнуть бы мог я в пространство так громко, чтобы вселенная эхом мне вторила вся: и чтоб звуки хвалы той сливалися все пред Тобою, Единым, Достойным всяческой хвалы.

Дай мне любовь Твою большую — любовь, которой больше нет, и удостой меня уже теперь познанья бытия блаженного в Тебе.

Дай мне мудрость такую, чтоб Сущность Твоя познавалася мною, чтобы я постигать непреложный Закон Твоей воли: чтоб благо то, в котором нуждается род человеческий ныне, — во славу вящую Твою — открылось мне: чтоб познавая Тебя больше, глубже, всесторонней, я мог бы славить Тебя во всех проявлениях жизни моей до самой смерти, во славу Твою. Аминь.

Боже, Великий!

Душа моя томится и тоскует по Тебе; ищет Тебя постоянно: напряженно всматривается, чтобы видеть, и вслушивается, чтобы слышать Тебя.

В ожиданьи того, что скажешь Сам во мне Ты, напряжены мои все чувства; и мысль моя исследует и испытует беспокойно явленья настоящих дней, ища в них след Твоей воли святой и ее направленье.

О, дай мне познать Твою волю святую; и следовать ей неуклонно до смерти, во славу Твою.

* * *

«В Абане ко мне относились настороженно. Даже прошел слух про меня, что «он, мол, что-то знает». Кто-то дивился такому чудаку, кто-то побаивался, некоторые при виде меня перешептывались. А поводом для таких слухов стал случай с вымерзанием 3 июля картофеля на поле, принадлежащем хозяину дома (№ 64 по улице X.), у которого я и стоял на квартире.

Находился я тогда, надо сказать, в весьма бедственном положении: не работал и не располагал никакими средствами к существованию. Экономя деньги, я уже не позволял себе покупать хлеба вдоволь и решилна остающиеся деньги купить картошки, благо она у соседей была хорошей. Через свою хозяйку я приобрел у них целый мешок картошки. Хозяйка сварила вечером мне в мундирах, ах, картошка объеденье! А сваренная на другой день оказалась мыльная и противная на вкус... Отведав картошки, я говорю хозяйке:

— Как это могло быть: вчера варили картошку хорошую, а сваренная сегодня — мыльная, как ваша? (Раньше я покупал у хозяйки, а затем отказался из-за мыльности, присущей ее картошке.)

Хозяйка смущенно отвечает:

— Не знаю: варила из того же мешка, что и вчера.

Тогда я:

— Ну, так и быть... — сам перекрестился да и говорю:

— Господи! Прости и вразуми лукавых. А для вразумления— пусть вымерзнет картофельное поле у лукавых...

И ушел в свой угол за занавеску. Весь день просидел за столом, даже во двор не выходил.

Рано утром следующего дня меня разбудил голос хозяина:

— Квартирант! Уходи от нас сегодня же.

Я ответил: «Хорошо», — и стал вставать с постели. Вышел во двор умываться. В лучах июльского солнца на всем поле вдали — за плетнем приусадебного участка— чернела, точно обгоревшая за ночь, картофельная ботва. Полоса черноты среди зелени: ни у соседей справа, ни у соседей слева картофельные поля не были черными.

Выше уже говорилось, что Александр Осипович состоял в приятельских отношениях со мной. Думается, что Александр Осипович больше других догадывался (а возможно, и знал) о той богатой внутренней жизни, что протекала в условиях острой нужды и неустроенности почти всех бессрочно ссыльных. И потому он, несмотря на практическую бестолковость и беспомощность мою, глубоко меня уважал, чувствуя силу духовного порядка; да иначе просто и невозможно было бы объяснить всегдашнюю жизнерадостность и веселость, которые распространялись от меня на других. По своему состраданию к жалкому (в бытовом отношении) положению моему Александр Осипович великодушно старался помогать мне материально и практическими советами, а по воскресеньям приглашал к себе на обед, сопровождавшийся обыкновенно чтением стихотворений и повестей (или отдельных глав из них), написанных им за прошедшую неделю. Шутки, остроты пересыпали серьезные критические обсуждения на этих воскресных обеденных торжествах.

Александр Осипович всегда почтительно отзывался обо мне, отмечая при этом мою неразгаданность:

— Давненько я знаю его, а как он заговорит, будто и не узнаю его; всякий раз что-то необычное услышишь от него, и потому, наверное, нам всегда так хочется его слушать. В его присутствии бывает всегда как-то интереснее и веселее всем.

Однажды произошел такой случай:

«...Летом 18 июня (в том же 1951 г.) А.И. пришел домой после тяжелого рабочего дня особенно уставшим и, наскоро поужинав, около девяти часов вечера завалился спать.

Спал, не спал, вдруг слышит ясный мужской голос: "Отнеси 25 рублей Михаилу!". Подумал он: "Что бы это значило?". И тотчас же снова уснул... Но ему опять во сне повелительно говорят: "Отнеси 25 рублей Михаилу!". На это он (во сне же) возражал: "Завтра отнесу; сейчас ведь ночь, а к Михаилу надо через все село идти». — "Нет, ты сейчас же ему отнеси 25 рублей". На этом он проснулся. Надо идти. Встал, собрался и пошел, сопровождаемый лаем всех собак, на другой конец села.

Стучит в двери дома № 64. Оттуда спрашивают:

— Кто там?

— Скажите, — говорит, — дома Михаил Васильевич?

— Дома; небось, спит давно. А вам-то что нужно в столь поздний час?

— Извините, пожалуйста. Мне непременно нужно к нему по срочному делу. Я — его приятель.

Дверь открывают с ворчанием:

— Ну, проходите. Скоро полночь, а у вас все срочные дела.

— Да, так вот уж, приспичило. Надо, — говорит, — что поделаешь...

Проходит он в комнату. В свете от окна видит, что я лежу на кровати и при его приближении приподымаюсь и говорю:

— Только начал я сейчас засыпать, слышу: хозяйка с кем-то разговаривает. Прислушался — будто знакомый голос... Что случилось, Александр Осипович?

— Это я должен у тебя спросить, что у тебя-то случилось, что ты мне не даешь спать спокойно? — и пересказывает мне все...

Вынул из кармана двадцатипятирублевку и положил на табуретку, что стояла возле кровати. Я от радости даже заплакал. Мне крайне нужны были тогда деньги. На следующий день рано утром, перед отъездом хозяйки в город, я должен был, по договоренности, уплатить ей за квартиру двадцать рублей. Да и хлеба-то у меня уже и накануне не было (купить не на что было!).

Я предлагал переночевать у меня, но он пошел к себе домой и спал уже спокойно. Так-то вот было...»[73].

Боже!

Отврати меня от гордости и суеты. Избавь меня от искушений и соблазнов. Умири во мне волнения плотские и не попусти стать рабом страстей.

Рассей и разреши мои сомненья. И волю грешную мою смири пред волею Твоей святою. Утверди и умножь во мне веру детскую, простую. Твою любовь вмести в меня и даруй мне Твою святую благодать.

Боже! Услышь мою молитву ныне, и путь открой мне тот, которым следует к Тебе идти; и волю мою укрепи, и силу дай, чтобы к Тебе прийти. Аминь.

Прибывающие сюда поселенцы сразу же вынуждены решать вопросы жилья, работы и питания. Чтобы жить под крышей, надо любому домохозяину за это платить, и платить немало тех рублей, которых у поселенца, прибывшего чаще всего из лагеря, конечно, нет.

Работ для поселенцев здесь нет других, кроме работ лесоповальных в леспромхозах. А так как прибывающие сюда поселенцы ранее отбывали свои сроки (кто пять, а кто и десять лет), то требование от них выполнения норм производительного труда лесорубов выглядело бесчеловечно. Значит, бесчеловечно и их направление в леспромхозы.

Что же остается делать тем, кто растратили свои силы и здоровье в лагерях до такой степени, что доставленные сюда по этапу оказываются уже неспособными к труду в леспромхозах? А иных работ, повторяем, для большинства здесь просто нет. Исключение составляют поселенцы, владеющие мастерством плотника, печника, портного, сапожника; они находят какую-то временную работу и довольно сносно бытуют здесь.

Остальным заботливые чекисты предоставляют свободу[74]проявлять собственную инициативу на выживание— в условиях запрограммированного для «врагов народа» вымирания.

А вот интеллигенции здесь достается хуже всего. Никому здесь не требуются ни твои идеи (к тому же, возможно, крамольные), ни твои дерзновением острой мысли разработанные вклады в науку, ни твоя эрудиция. За все это здесь не дают ни угла, ни хлеба[75].

Как-то две женщины пришли к коменданту и стали ему жаловаться. «Вот, мы обессилили и работать в леспромхозе уже не можем, а по нашим силам работы здесь нет. В лагере мы имели крышу надо головой, пайку хлеба и баланду ежедневно.

А здесь за угол хозяйский надо платить, а денег нет. Мы здесь буквально голодаем. Заберите нас, просим вас, отправьте опять в лагерь; там мы можем хотя бы дневальными в бараках работать. Нам по 53 года. Мы ходим с отеками на ногах». Комендант тихо их уговаривал: «Сходите в школу, обратитесь к директору, может быть, там устроитесь работать...». Один из интеллигентов— безработный и безденежный писатель Виктор (фамилию забыл) — обратил пристальное внимание на холмик около десяти метров высоты, что стоял на самой окраине села Абан. Со стороны речушки холм был пологий, а со стороны села — довольно обрывистый и крутой. Раздобыв кирку и лопату, Виктор принялся с обрывистой стороны холма вкапываться внутрь его. За три недели он врубился метра на полтора в холм и повернул влево, извлекая грунт из пространства, параллельного крутизне холма.

Упорный труд Виктора завершился пещерным жилищем в рост человека. Вдоль стен тянулись скамейка земляная и такое же земляное ложе. Виктор в толще холма «прорубил» даже оконце в комнату и вставил стекло прямо в земляную «раму». В середине комнаты стоял стол: на деревянный столб, врытый в землю, прибита толстослойная фанера. И табуретка была — довольно толстый обрубок бревна. Комнату от прихожки отделяла тряпка — «чтобы мухи не залетали»,—пояснил мне Виктор. Дверью служила фанера на петлях. Пещерное жилище запиралось висячим на двери замком. Поистине, «голь на выдумки хитра».

Посещая Виктора в его собственном жилище, я прямо восторгался разумностью и продуманностью всего пещерного сооружения. На полу, на скамье, на «кровати» — охапки зеленой травы, а над ложем висит «Мадонна» Рафаэля. Виктор — христианин; не курит, не гуляет; читает, да пишет. На мой вопрос: «О чем пишете?» Виктор ответил: «Я — реалист, сами видите. Наша действительность заставила меня возвратиться к пещерному образу жизни, чтобы хоть как-то от этой гнусной действительности отстраниться. Правда, сам я пока не промышляю с дубинкой, но на действительность нашу смотреть бывает противно. Потому и стремлюсь правдиво ее описывать теми мрачными красками, в каких она сама перед нами предстает. Чтобы читающий, по крайней мере, перестал бы восхищаться ею и не распевал бездумно: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

Тут я на него и ополчился. «Видимость действительности может отображать и зеркало. И человек, правдиво описывающий картины происходящих событий в нашей жизни, пользуется свойствами неодушевленного зеркала. Считается достоинством писателя-реалиста, когда он правдиво описывает лживое, развратное, преступное, безбожное. Его похваляют за талантливое, правдивое изображение действительности... Такая похвала реалисту скорее означает саван, выдаваемый ему как уже признанному мертвецу.

Надо не описывать правдиво реальную нечисть мира, лежащего во зле, а говорить об ужасе суетливой греховной жизни в нечисти, писать о радости осмысленной жизни в праведности, чтобы читающий отвращался от нечисти и устремлялся к праведности.

Правда требуется от всякого человека и, конечно, в первую очередь от писателя, который сам прежде всего должен быть исполнен правды, но не правды мира сего, а правды Божьей, то есть праведности жизни по-Божьи.

Господь, призвавший человека к жизни, определил вечною Правдою Своего Божества и жизнь человека по этой Божьей правде — жить праведно, жить свято.

Когда же человек послушал заманчивое предложение диавольское — самим стать, как боги, — и в гордыне своей восхотел сего, то и отпал от правды жизни в общении с Богом; по суду Божию, был изгнан из рая, начал жить уже по-своему — ложной, греховной жизнью.

Правда жизни людей, обитающих в мире природном, свидетельствуется их праведностью. Люди, живущие греховной жизнью, ввергли мир —вследствие характера своего обитания — во зло, а потому и правда в жизни самих грешников обращается в ложь. Ведь самый характер их образа жизни — по причине отступления грешников от правды Божьей —является ложным. «Они прелюбодействуют и ходят во лжи, поддерживают руки злодеев» (Иер. 23:14); «Ложь говорит каждый своему ближнему; уста льстивы говорят от сердца притворного» (Пс. 11:3); «Зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет—тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое —горьким!» (Ис. 5:20). Словом, какая уж тут правда жизни!

Только с пришествием в мир Христа — Бога Правды (ср. Ис. 30:18) стала возможна для человека жизнь по правде Божьей, чрез веру во Христа Спасителя и приносимое ему покаяние в содеянных грехах. Господь, прощая человеку грехи, помогает ему Своею благодатью и жить по заповедям, и совершенствоваться так, как совершен Отец Небесный,

Бог праведен. И человек, творящий в жизни заповеданную Богом правду — исполняющий заповеди Христовы— возрождается от Него и живет праведно, уподобляясь явившемуся на землю Самому Богу во плоти— Праведнику Иисусу Христу.

Потому-то нам и заповедано: «Правды, правды ищи, дабы ты был жив» (Втор. 16:20); «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его» (Мф. 6:33). Все остальное, потребное для жизни земной, тогда нам приложится.

— То, что я услышал от вас, — сказал Виктор, — идеал для человека, а я в духовном развитии пока пребываю на уровне пещерного обитателя. Как, по вашему мнению, подняться мне на уровень более высокий, нежели пещерный?

— Читать Евангелие, — посоветовал я, — и жить по нему, жить христианской жизнью. Ведь христиане— не фантазеры, а подлинные реалисты мира непреходящего, действительного мира — горнего, небесного, мира в вечном бытии Божьем. И потому, живя на земле, христиане должны ко всему относиться с позиции вечности, на все смотреть глазами любви, глазами Божьими. И во свете Божьем смотреть на бытие здешнее, временное и преходящее. Ибо все мы в этой жизни "странники и пришельцы на земле" (Евр. 11:13), не имеющие здесь постоянного града, ищем будущего горнего, святого Иерусалима, в который не войдет "ничто нечистое и никто, преданный мерзости и лжи" (Отк. 21:27). Об этом мы и молимся: "Сподоби, Господи, войти во святой твой град!"».

Виктор был доволен своим жильем. «Никто мне теперь не мешает, — говорил он, — ни читать, ни писать. И за квартиру никому платить не надо. В баню я не хожу, купаюсь в речушке. И воду для питья и варева из нее ношу. На таганке в прихожке варю крупяные супы с картошкой и кашицу. Топливом служат сучья из леса, щепки, куски дерева, словом, — все горючее, даже лепешки навозные беру».

Холода заставили Виктора перебраться под крышу к своему приятелю. А весною, как стало пригревать солнце, он опять возвратился в свою пещерку.

Примеру Виктора нашлись подражатели. И с весны 1952 г. шесть интеллигентов вкопались в тот же холм. «Пещерниками» называли их местные сельчане. Один москвич, приехавший навестить свою маму, здесь живущую, сфотографировал ландшафт холма с пещерными жилищами бессрочных здешних поселенцев.

Нам неведомо, что послужило причиной, но... прибывший откуда-то бульдозер уничтожил за день все то, что раньше было здесь жильем».