Уже пятый месяц сижу в камере 212. Следствие закончено. Последний месяц меня никуда не вызывают. В камере со мною еще двое: писатель Слепнев Николай Николаевич (друг Кольцова, редактора «Огонька») и редактор газеты по нефтяной промышленности в Татарии (средних лет татарин). Мои сокамерники— коммунисты; они постоянно снисходительно подсмеиваются над моей верою в Бога, а особенно над предпасхальным постом. Мой арест и следствие за организацию общества по изучению Библии коммунисты считали, с моей стороны, ребяческой глупостью, а со стороны властей — простым недоразумением. И потому уверенно твердили о моем скором освобождении из тюрьмы.

В начале июня 1941 г. меня вызвали из камеры «с вещами». Услышав это, все решили: раз «с вещами», значит, на свободу. Слепнев Н.Н. шепчет мне свой московский адрес с тем, чтобы я зашел к его жене и рассказал о нем. Мы прощаемся; на душе у меня радостно. Раза три я прочитываю «Хвали, душе моя, Господа» (Пс. 145 на слав, языке). Спускаюсь по винтовой лестнице в башне, предшествуемый и сопровождаемый надзирателями; затем ведут меня по тюремному двору. Мне просто весело: солнце, тихо, во дворе деревья, все в зелени...

Привели меня в комнату, в глубине которой за столом сидел какой-то военный. Мне сказано сесть у маленького столика, что стоял у самой двери. Военный спросил мою фамилию, имя, отчество, год рождения и из пачки бумажек, лежавших у него на столе (формата почтовой открытки), извлек одну, с которой и подошел ко мне.

Положил бумажку на столик и сказал: «Читайте, и внизу распишитесь».

Читаю. «Определение Особого совещания НКВД. За антисоветскую агитацию... восемь лет исправительно-трудовых лагерей».

Внизу штампованная подпись: «Лавр. Берия». Мне указано расписаться где-то ниже подписи Берии.

Военный спросил меня: «Ясно?». «Да, ясно», —ответил я.

Тут же надзиратели меня увели и подвели к двери в новую камеру.

С радостью, широко улыбаясь, я переступил порог камеры, в которой находилось около сотни человек.

Все бывшие в ней с любопытством сгрудились вокруг меня. Видя меня, улыбающегося, несколько голосов одновременно спросили: «Что? На свободу?». На что я, продолжая улыбаться, ответил: «Нет. Дали 8 лет».

В наступившем молчании кто-то внятно сказал: «Оставьте его, он рехнулся».

Все, доселе обступавшие меня, как-то отстранились, и я под молчаливые взгляды прошел камеру до конца, остановился у зарешеченного окна, сквозь которое виделось совсем близко стоявшее дерево с ярко-зеленой кроной.

На душе у меня весело: почти беспрерывно читаю «Хвали, душе моя, Господа».

Между тем, в камеру каждые десяток минут входили новые и новые люди, получившие свои сроки по Особому совещанию[33]. Некоторые плакали, другие их утешали, сопровождая прибауткой: «Москва слезам не верит». Многие проклинали вслух своих предателей.

Не шелохнувшись, я долго стоял у окна. Вот, стайка воробышек уселась на зеленых веточках дерева, растущего у самого окна. До меня доносилось их щебетанье... «Хвали, душе моя, Господа»,—непрерывно читаю я, зная, что ведь и пташки славят Господа, Творца своего и Владыку, за радость жизни, от Бога им данной...

Всюду жизнь: по ту сторону окна и по эту.

Жизнь от Бога, ибо Бог есть жизнь; и Бог есть Дух, Дух животворящий. Человек создан из земли Богом и оживотворен дыханием Самого Творца Вседержителя; посему и жизнь человека — именно как человека, а не как скотины или иной какой твари — должна быть духовной, должна быть поистине Божьей. Если же сего нет, если человек живет лишь плотскою жизнью, то он не исполняет своего великого предназначения, определенного Богом в его земном бытии. И оказывается в положении духовного мертвеца.

Такой человек — только бездуховный манекен, только футляр, из которого изъята самая ценность, самая сущность человека.

Так, материалист, отвергающий Бога и не удостоивший Его даже права на бытие, всегда живет как скотина в атмосфере, лишенной благодатной духовности. И всецело порабощается вещностью, материальностью окружающего мира. Оттого у материалиста и радости, и удовольствия всегда животного порядка, они зависят от его «стойла и пойла».

Достойно ли человеку, имеющему образ Божий, довольствоваться лишь скотскими радостями? И смысл своей жизни видеть лишь в плотских наслаждениях, да в пресыщении чрева пищей и питием?

Материалист-безбожник не знает настоящей радости, как отвернувшийся от Источника радости, от Бога, и он не живет настоящей, достойной человека жизнью, как удалившийся от самого Источника жизни, от Бога.

Тогда как для человека, верующего в Бога, для христианина повсюду и всегда бывает радостно и спасительно жить по-Божьи, жить с Богом, жить в Боге. А где именно ему жить — определяет воля Божия, всегда с любовью о человеке промышляющая: заключенным ли в тюрьме или хлебопашцем в деревне; в таежном чуме или в кремлевском дворце...

Наблюдая за окном воробышек, радостно щебечущих во славу Божию, и находясь в камере среди заключенных— ожесточенных, озлобленных, изрыгающих проклятия на ближних своих, на свою жизнь, я принялся рассуждать и пришел к выводу, что тварь более правильно живет, нежели собранные здесь люди.

Так, живущая по предназначению Божию тварь славит и благодарит Бога за свое бытие, а человек, призванный осуществлять свое бытие на земле по-Божьи, стал гордо жить по-своему, жить во грехе. И тем самым стал уже не славить Бога, а бесчестить Его своею греховною жизнью. Ведь грешник, делая противное Богу, не может Его славить; он несчастен уже оттого, что по своей воле не живет так, чтобы быть счастливым, не живет праведно, не живет по-Божьи.

Счастье — в любви, а так как Бог есть любовь, то только пребывающий в любви, как пребывающий в Боге, и будет поистине счастливым человеком.

Чтобы человеку быть в жизни счастливым, ему надлежит веровать в Бога и с любовью исполнять Его заповеди— что и будет свидетельствовать о любви к Богу; иначе говоря, человеку надлежит вести христианский образ жизни, жить по-Божьи.

Ограничение деятельности человека, лишение его свободы — всегда бедствие для человека. Свобода лучше неволи. Тягостно переживать неволю. «Если и можешь сделаться свободным, то лучшим воспользуйся» (1 Кор 7:21). Однако дух человеческий, хотя и в теле, но он не вяжется в кандалы, не сажается за решетку. И потому духом мы бываем свободны даже тогда, когда телом нас заключают, запирают в тюрьму.

Человек и в тюрьме бывает свободен духом своим, свободен внутренне — именно как личность — когда он исполняет заповеди Божии, когда живет праведно. Тогда как делающий грех, во грехах живущий, оказывается внутренне личностью, порабощенной греху, хотя он внешне (телом) живет на свободе.

Характер, склонности сердца человека, воля самой личности могут направляться как к добру, так и ко злу, как к жизни праведной, так и к жизни порочной (греховной); и соответственно делать человека свободным от жизни греховной или невольником грехов — рабом греха.

Размышляя так, я вспомнил слова одного богослова, года два назад (1939 г.) мною прочитанные: «Если бы я с помощью Божией мог обратить хотя бы одного человека к простой, чистосердечной вере во Христа Бога, Спасителя нашего, то я знал бы, что не напрасно жил на земле».

Стоя в камере у зарешеченного окна, я стал молиться Богу, стал просить, чтобы Господь удостоил меня и в заключении проповедовать Евангелие Христово тем, кто его не слышал, и приводить к христианской жизни тех, кто доселе ею не живет.

«Сподоби, Господи, моим личным поведением здесь свидетельствовать радость жизни человека, уверовавшего во Христа и живущего по этой вере.

Благослови, Господи, мои грядущие в неволе годы и даруй мне Твою святую благодать, дабы мне жить в послушании святой воле Твоей, во славу Твою. Аминь».

Ко мне подошло несколько человек (50-60-летнего возраста), решивших, по-видимому, из любопытства поговорить со мною. Один из них меня спросил: «От-чего у тебя, хлопец, такое хорошее настроение? Или, в самом деле, ты от отчаяния, получив 8 лет, с ума спятил?».

«Безнадежности, уныния во мне нет и быть не может, — отвечаю.— Конечно, на свободе лучше, чем в тюрьме. И, получив 8 лет, я должен быть готов к худшей жизни в заключении, нежели на свободе. Но что понимать под свободою? Вот, например, вы курите, а я нет; значит, я свободен от дурной привычки, от табака, а вы — его рабы. Свобода всегда в воле человека: можно и за решеткой быть свободным, и на курорте не иметь свободы от дурных склонностей, худых привычек— словом, от страстей, от грехов. Ведь еще Христос сказал: «Всякий, делающий грех, есть раб греха». Настоящая свобода личности достигается пребыванием человека в любви, жизнью по-Божьи, жизнью праведной, которая только и делает человека личностью богоподобной и свободной, хотя бы телесно такой человек и находился в тюрьме».

Слыша начавшийся разговор, многие потянулись к нам послушать... И тот же пожилой человек заговорил со мною снова: «Ты, кажется, хочешь заверить нас, что свобода и в тюрьме есть. Мы и сами знаем эту свободу: свободу с подъемом вставать и с отбоем ложиться. В тюрьме никакой свободы быть не может, на то она и тюрьма. Я вижу, ты, молодой человек, еще совсем глупыш; у тебя чисто холуйская психология раба, покорного своим господам; ты даже в тюрьме находишь свободу и доволен ею. Прямо по Некрасову: «Чем тяжелей наказанья, тем им милей господа». А я, вот, хоть и в тюрьму попал, сражаясь за свободу, но не сдаюсь и не сдамся. Я же коммунист! И добьюсь освобожденья своего собственной рукой».

Тут некто ехидно вставил: «Вот ты, коммунист, уже добился от своих же товарищей по партии освобождения из одной камеры в другую. Уж помолчал бы, борец за свободу!».

Далее в камере началось невообразимое: от нас все отступили, люди задвигались, стали сбиваться в кучки, и, кажется, сразу все заспорили, загалдели.

Около меня остались лишь двое, как выяснилось, верующих христиан православных.

Наступило время обеда. Надзиратели открыли дверь в камеру, и появилась деревянная бадья с балладной[34]. Загромыхали алюминиевые миски и ложки; рассаживались на скамейках обедающие, а кому не досталось места за столом, тот отходил в сторону с миской и, стоя, съедал свою порцию.

Для лучшего понимания тогдашнего моего христианского сознания придется кое-что вспомнить из предыстории, его сформировавшей.

Обучаясь в Москве на первом курсе геодезического факультета, я из письма матери узнал, что владыка и настоятель собора, а также мой отец 11 ноября 1937 г. арестованы в Алма-Ате. Примерно неделей раньше я получил от отца последнее письмо, в котором он писал мне: «Знай, Мишенька, где бы ты ни находился и что бы ты ни делал, я повседневно о тебе молюсь Богу и семь раз на день тебя благословляю, чтобы благо тебе было всегда и чтобы Господь был с тобою».

Все последующие годы я регулярно по субботам (вечерами) и во все воскресные и праздничные дни бывал, исповедовался и причащался в разных московских храмах. (Благодаря умилительному пению слепых певцов в Воскресенском храме в Сокольниках я заучил по слуху на память псалом 145 «Хвали, душе моя, Господа». Желание знать Библию побудило меня поступить еще и в Библиотечно-архивный институт, где изучение Библии предусмотрено было программой. Библию на славянском языке мне подарил о. Сергий в Сокольниках.)

По окончании второго курса института (июль 1939 г.) решил принять монашество. И потому начал постоянно творить молитву: «Боже, будь со мною!». На полевых студенческих работах для напоминания о молитве в левом кармане пиджака всегда держал четки собственного изготовления.

Господь так хорошо расположил ко мне сердца лиц, с которыми я соприкасался в институте, что и сейчас, более пятидесяти лет спустя, сознаю себя недостойным этого отношения.

Декан всегда был ко мне внимателен и благожелателен. Ректор, помимо стипендии, ежегодно выписывал мне дополнительное «пособие». Профком в зимние каникулы выдавал недельную путевку в подмосковный дом отдыха. Моя «физиономия» регулярно появлялась (к «маю» и «октябрю») на Доске почета. (При аресте с доски «Лучшие люди института» бритвой вырезали мой портрет; вырезали прямо с красной тканью, на которую он был наклеен, и приобщили к следственному делу, потому-то и знаю: видел при допросах во время следствия.).

14 декабря 1940 г. вечером в Богоявленском соборе знакомый по храмам Василий Петрович Угловский[35]— познакомил меня со своей сослуживицей — по заводу Верой Александровной Леонидовой— и доныне моей спутницей жизни.

По окончании всенощной мы втроем шли по улице пешком к платформе Каланчевская. В разговоре о том, что нас ждет впереди, я неожиданно для самого себя сказал: «Мое будущее — в лагерях».

Последующие два месяца — до самого ареста 25 февраля 1941 г., — меня уже не оставляла мысль о том, что мое будущее действительно в лагерях. От февраля 1941 г. сохранилась в памяти молитва.

Боже!

В последний час моей свободы,

К Тебе взываю я наедине:

Благослови грядущие в неволе годы

И благодать Свою оставь на мне.

Лишения, труды, позорные пути—

Дай силы мне перенести;

И покаянный вопль: прости!

Сподоби до Тебя мне вознести.

Прости грех гордой юности моей;

Прости паденья мне, соблазны, ложь...

Прости! И познанием воли Твоей

Смири меня, и самость мою уничтожь.

С такою молитвою, с таким христианским самосознанием я начинал свой пятнадцатилетний путь по тюрьмам и лагерям в Архипелаге ГУЛАГ....