Голодный 1921 г. на Самарщине застал нас в селе Большая Тарасовка (ныне Клинцевского р-на Саратовской обл.). Помню, как мой старший (на два года) брат Ваня вечерами залезал на колокольню, чтобы в темноте из гнездовий взять руками галку и принести домой для восполнения скудного рациона. Затем пришла помощь продовольственная на детей через АРА[5]— булочки, сладкое кофе или какао. Если бы не АРА — погибло бы от голода людей много больше.

В начале 1922 г. морозной ночью конвой привел к нам — в кирпичный дом на углу улицы под одной крышей с помещением сельсовета — пойманных с поличным двух людоедов: то были муж и жена, съедавшие свою семилетнюю дочку. Мама на кухонном столе зажгла копчушку. Двое из конвоя остались с людоедами в кухне у входа, а третий, взяв у папы ключи, пошел открывать помещение сельсовета. Жаркое с человечьим мясом на противне конвойный поставил на стол у окна — близ устья русской печки, у которой стояла мама. Когда конвойные, стоя у самой входной двери, стали закуривать цигарки, женщина быстро подскочила к столу с противнем, горстью захватила человечину и стала запихивать себе в рот. Конвойные бросились к ней, одну руку схватили и за спину завели, а другой рукой она еще схватила горсть мяса, но в рот донести не успела: ей скрутили руку так, что она выпустила мясо, и оно упало на пол. Наш кот с рычанием бросился собирать эти куски.

Все это я, пятилетний, лежа на печке, наблюдал с высоты. Пришел третий конвойный для оформления какого-то протокола. Мужчина поставил подпись в указанном ему месте, а женщина не захотела подписываться. Людоедов от нас повели в пустые общественные продовольственные амбары[6], стоявшие подле церкви на горе. Там их запирали, и там они замерзали: таково было наказание людоедам. Их крики, плач и жалобы слышались иногда более суток, затем стихали.