Весною 1937 г. в аэрофотосъемочной экспедиции в Кызылкумах, базировавшейся в городке Тамдыбулаке, мне довелось работать вместе с молодым инженером Леонидом (фамилию забыл — он только что окончил Московский институт геодезии и картографии). Узнав, что я исполняю работу инженера без должного образования, он советовал бросить работу и обязательно поступить учиться в тот же институт. Мои доводы о том, что у меня нет аттестата за среднюю школу, его не остановили; он вскоре связался с дирекцией местной средней школы и добился того, чтобы я сдал экзамены за десятилетку в порядке экстерна. Экзамены были сданы, и я направил заявление о принятии на первый курс института с приложением трудовой характеристики, выданной главным инженером треста Александром Никаноровичем Нечипоренко.

Получив вызов явиться на вступительные экзамены, я поездом из Ташкента выехал в Москву. (Накануне отъезда из Ташкента я просил через алтарницу Анну Давыдовну Прасолову отслужить молебен свт. Николаю в кладбищенском храме. На молебен вышел протоиерей Сергий Соколов, который, узнав меня, стал служить молебен св. Архангелу Михаилу и свт. Николаю.)

В Туркестане была сделана остановка для двухдневной встречи с родителями. 21 июля 1937 г. я распрощался (навсегда!) с отцом, который в тот же день отбыл в Алма-Ату для продолжения своего служения в соборе, так как в Туркестане храм к тому времени был уже закрыт.

С тревогой ехал я в Москву, сознавая явную недостаточность элементарных знаний, определяемых школьной программой. И только напутственное благословение отца и его всегдашняя похвала моей «разумности»[21]придавали мне некоторую бодрую уверенность, конечно, ничем объективно не подтверждаемую.

В Москве мне было удобно посещать богослужения в храмах. Богоявленский собор находится совсем близко от института; Воскресенский храм (в Сокольниках) удобен тем, что весь день открыт для молящихся. Особенно часто я бывал именно в этих храмах — даже в будничные дни. Бывал я у Пимена Великого, у свт. Николая в Кузнецах и в Вишняках.

В Воскресенском храме слева, перед Распятием, 4 августа 1937 г. я молился о даровании мне мудрости, чтобы преуспевать в науках:

«Господи, Иисусе Христе!

Ниспосли мне в сердце крупицу мудрости Твоей, во славу Твою. Я же все, досель мне дорогое в мире — удобства жизни, мирские привязанности, ласки родных — оставлю здесь, у подножия Креста Твоего. Да буду впредь я одиноким в мире — Тебя лишь одного Отцом, Наставником имея в нем. Пусть средь невзгод, лишений постоянных — мне будет радостью жизнь в любви Твоей большой, познанье истины Твоей единой и воли Твоей всеблагой.

Боже! Ты знаешь искренность мою и веру во всемогущество Твое. Благослови мою новую жизнь, благослови мои желания».

На первом вступительном экзамене по математике я провалился: получил двойку (принимал экзамен доцент Николай Николаевич Чулицкий).

Уже вечером, когда я проходил мимо стола, за которым сидел секретарь приемной комиссии, мне было предложено «забрать документы». Это повторилось на следующий день с добавлением: «После двойки, полученной на экзамене по математике, вас все равно не примут в институт». На что я робко, но твердо сказал секретарю: «Я не затем проехал три с половиной тысячи километров, чтобы после полученной двойки возвращаться назад». «Дело ваше, но вас к учебе не допустят. Советую сейчас же забрать документы, чтобы вы еще могли успеть в каком-то другом институте держать экзамены».

Я отправился в храм и еще настойчивей (с обетом: «пусть за слово Твое я изгнанником стану в Сибири») молился — просил Господа дозволить мне «хоть три-четыре года здесь побыть, чтоб заложить основы знаний истины Твоей единой».

«Боже! Вчера Ты мне ответил «нет». А я сегодня о том же вновь молить Тебя дерзаю: благослови мои желания и дозволь мне хоть три-четыре года здесь побыть, чтоб заложить основы знаний истины Твоей единой.

Пусть за слово Твое изгнанником стану в Сибири; пусть жизнь мирская будет безрадостна мне — только не лиши меня радости пребывания в любви и познания Тебя, Бога моего и Владыки.

Боже, Отче! Во имя Господа нашего Иисуса Христа благослови мои желания и все устрой во благо мне, во славу Отчую Твою».

Стоит заметить, как точно Господь исполнил мою тогдашнюю молитву: ведь именно «три-четыре года» (25.VII.1937 – 25.II.1941, то есть три года и семь месяцев) пробыл я «здесь», пока меня не взяли в звании заключенного, прописав в ГУЛАГе.

Вернувшись в институт из храма, сразу же обратился к секретарю с просьбой, — не может ли ректор принять меня по личному вопросу? Через несколько минут я оказался в кабинете ректора. Профессор Абрам Иванович Мазмишвили, выслушав сообщение о двойке по математике, стал рассуждать вслух: «Что же делать-то теперь? Пересдавать запрещается: только что опубликовано распоряжение по высшей школе, чтобы не допускать никаких переэкзаменовок...». И раскрыв папку с документами получивших двойки, нашел мое дело.

— У вас пять лет стажа работы в тресте астрономии, геодезии и аэрофотосъемки... Да... А скажи... что еще завалишь?

— Язык, немецкий...

— Тогда вот что, слушай: я иду на преступление — разрешу тебе пересдать математику. Если завалишь вторично — не приходи ко мне; если за математику получишь хотя бы тройку, тогда сдавай все другие предметы; зачислим тебя на первый курс. Но при таком вот условии: обещай мне сейчас же, по-солдатски, что за все время обучения будешь сереньким студентом института, чтобы от тебя не слышал я никогда никаких просьб — ни о пересдаче зачетов и экзаменов, ни о стипендии. Итак, дашь такое обещание? Говори!

Держа руки по швам, я пролепетал: «Обещаю быть во все время обучения в Вашем институте сереньким студентом, ни с какими просьбами к Вам не буду обращаться».

Далее ректор говорит: «Помни, что сейчас обещал мне. Теперь я вызываю профессора (зав. кафедрой высшей математики), пойдешь сдавать экзамен».

Через полчаса я сидел за одним столом с Михаилом Николаевичем. Он более часа меня экзаменовал; в результате, на листе с моими ответами написал по диагонали «посредственно».

Успешно сданы экзамены: физика (3), химия (4), литература и русский язык (5). Прихожу сдавать последний вступительный экзамен по немецкому языку. Экзаменуют двое: пожилая особа с молодой ассистенткой.

Старшая дает мне раскрытую книжку на немецком языке. Показывает какой-то абзац и что-то говорит по-немецки.

Я отвечаю:

— Что я должен сделать?

Она опять что-то говорит по-немецки.

Я вновь спрашиваю:

— Что от меня требуется?

Тогда она уже по-русски:

— Я же дважды сказала — прочтите, переведите и грамматически разберите этот отрывок.

Но, — отвечаю, — кроме алфавита, я ничего не знаю по-немецки; никогда его не учил.

— Как же вы пришли сдавать экзамен по языку, если вы никогда его не учили? Я вам ставлю двойку, — берет мой экзаменационный листок и записывает «два».

— Хорошо, — говорю я.

Она ворчливо, обращаясь к ассистентке: «Странные пошли нынче абитуриенты. Я ему говорю — «ставлю Двойку», а он спокойно отвечает —«хорошо». Разумеется, я не открыл экзаменатору свою договоренность с ректором о предстоящем провале по языку.

Взяв из рук экзаменатора свой листок, я поспешно вышел из аудитории. 25 августа 1937 г. приказом ректора я был зачислен студентом первого курса аэрофотосъемочного факультета.

В августе 1956 г., возвратившись более пятнадцати лет спустя из «мест не столь отдаленных», зашел в свой институт. Встретил декана и показал справку о полной реабилитации.

От него услышал, что после моего ареста на партийном собрании их «призывали к большевистской бдительности и упрекали за неразоблачение вовремя врага народа — студента Труханова, имевшего прямую связь с Ватиканом». Декан с радостью повел меня в директорскую. Там после восторженных «узнаваний» бывшего студента было принято решение —продолжить мое обучение в институте на последних двух курсах. Так в свои сорок лет я вновь сел за студенческую парту...

Встретившись с ректором, я осмелился спросить Абрама Ивановича о теперешних студентах —сравнительно с нами, обучавшимися шестнадцать–двадцать лет назад.

В ответ я услышал следующее: «Нынешние студенты, несомненно, хуже прежних по поведению. Раньше среди студенчества просто не знали воровства. Помню, лет одиннадцать назад первый случай воровства. Мы тогда еще «прорабатывали» этот случай как общеинститутское чрезвычайное происшествие, а теперь редко какой день проходит без кражи... Раньше между студентами в год заключалось 2–3 брака; а нынче — перевалило за полсотни; приходится, пожалуй, столько же выслушивать истерических жалоб от обманутых, от разводящихся... Наглость, бесстыжесть в поведении стали прямо присущи большинству теперешних студентов. И с такими вот безнравственными характеристиками они выйдут от нас в звании инженеров...».

Став студентом в 1937 г., я регулярно по воскресным и праздничным дням посещал богослужения, исповедовался и причащался в разных московских храмах. В будничные дни обычно бывал в Воскресенском храме (что в Сокольниках) — в дневное время тогда он всегда бывал открыт. С1939 г. чаще всего стал причащаться в храме свт. Николая (в Кузнецах), где настоятелем был отец Александр[22].

Как-то во время моей исповеди о. Александр проявил ко мне особое внимание. Узнав, что я студент, пригласил после службы к себе в комнату при храме — на стакан чая. Поднявшись по лестнице, о. Александр представил меня своей домработнице и распорядился накормить меня «как следует», а сам ушел в храм.

В комнате вдоль стен стояли шкафы с множеством книг. Меня пригласили к столу, и я принялся за обед. Когда примерно через полчаса о. Александр вновь появился в комнате, я после сытного обеда расправлялся с кубической формой мороженого с клубникой.

И потом всякий раз, когда я приходил в храм — для исповеди и причащения (обыкновенно раз в месяц), о. Александр приглашал к себе и угощал обедом с мороженым. После обеда обычно 2–3 часа просиживал над какой-нибудь книгой из библиотеки о. Александра[23].

Однажды, высказав о. Александру слова благодарности за постоянные щедрые угощения, я добавил,что вряд ли смогу когда-либо достойно отблагодарить его за благодеяние, мне оказанное.

На это он мне поведал: «А я на твою сегодняшнюю благодарность и не рассчитываю. Ты же студент. И у тебя, кроме получаемых знаний и стипендии, никакого иного капитала нет. Так вот, когда я был молод (даже моложе тебя), меня один купец щедро окормлял и одевал, да еще и денежки давал на обучение. Когда я своему благодетелю говорил, что, может быть, никогда с ним в жизни и не рассчитаюсь за его благодеяния, он мне ответил: «А ты сделай кому-то из молодых людей такое же, какое нынче я делаю тебе». Вот теперь и я исполняю сказанное мне. На тебе я остановил свой выбор: ты — студент, а я хорошо знаю, что значит жить на стипендию. Ты — христианин, значит, будешь помнить сделанное тебе и будешь Богу за меня молиться, а большего мне ничего и не надо».

Вскоре после моего ареста (в феврале 1941 г.) Вера Александровна Леонидова[24]зашла к о. Александру сообщить о происшедшем. Он обещал молиться за меня. В последующие годы Вера Александровна, бывая в храме свт. Николая, сообщала о. Александру о моих лагерных перемещениях.

В феврале 1945 г. Вера Александровна приезжала в командировку от своего завода на ст. Сухобезводное для выяснения судьбы трех платформ с пиломатериалами, выписанных из Унжлага, но все еще не поступивших на завод в Москву[25].

По внутрилагерной железной дороге она прибыла на 13-й лагпункт Унжлага, где встретилась со мною, работавшим там преподавателем на курсовой базе. Во время получасовой встречи на вахте она вручила мне и святой подарок от о. Александра. Из центра просфоры о. Александр вынимал копием треугольную частицу, затем в получившееся углубление закладывал частицу Святых Тайн и вновь прикрывал Тайны обыкновенной, ранее вынутой из просфоры частицей. Этакая просфора заворачивалась в бумагу, вкладывалась в пластмассовую коробку, которая завинчивалась крышкой.

И еще трижды через Веру Александровну о. Александр пересылал мне Святые Тайны. В этих случаях она исполняла служение диаконис, доставлявших в древности христианам святыни на дом.

Получение в лагере присылаемой в посылке святыни всегда было чудесным, а для меня — благодатным насыщением истинной Пищей и истинным Питием.

Трижды, по милости Божией, по молитвам и доверию ко мне о. Александра, я чудесно получал Святыню и имел возможность причащаться сей величайшей Святыни в условиях лагеря и каторги.

Вот как это бывало. Меня вызывали в посылочную, где обычно находились два надзирателя из МВД: один вскрывал посылку, другой («старшой») совершал досмотр содержимого; досконально проверив, передавал получателю. Если в посылке бывали спички или коробка с зубным порошком, то содержимое высыпалось на стол, а затем все это сдвигалось по столу к нам. И мы сами вновь собирали рассыпанные спички или зубной порошок. Таков порядок.

Вера Александровна в письме ко мне в лагерь заранее сообщала о том, что собирает посылку, и в ней будет «подарок» от о. Александра в пластмассовой круглой коробочке... Поэтому, когда меня вызывали получать посылку, я напряженно следил за вскрытием посылочного ящика, чтобы видеть святой «подарок». Всякий раз, увидев пластмассовую коробочку, сам протягивал руку и, захватив ее (это, разумеется, в присутствии ничего не замечавших двух надзирателей, словно их тут и не было), скорее прятал в свой карман. Далее же продолжал получать все остальное, тщательно проверяемое надзирателями.

Так было трижды. И трижды я своею рукою завладевал коробочкой со Святыней, так что ни один из надзирателей ни разу не вскрывал заветной коробочки. Получив, таким образом, Святые Тайны, мы (о. Василий Мисечко и я) через несколько дней с радостью Ими причащались.

Господи! Воспринимая в свое естество Святыню Тела и Крови Твоей, я, грешный, исполняюсь благодатным единением с Тобою, и тем самым освящаюсь и духовно умудряюсь так, что пытаюсь в событиях жизни моей познавать следы Твоей воли святой и ее направление. А так как безТебя я не могу достичь сего познания, то ныне смиренно и обращаюсь в молитве к Тебе.

Боже, Великий!

Душа моя томится и тоскует по Тебе; ищет Тебя постоянно: напряженно всматривается, чтобы видеть, и вслушивается, чтобы слышать Тебя.

В ожиданьи того, что скажешь Сам во мне Ты,—напряжены мои все чувства; и мысль моя исследует и испытует беспокойно явленья настоящих дней, ища в них след Твоей воли святой и ее направленье.

О, дай мне познать Твою волю святую и следовать ей неуклонно до смерти, во славу Твою!

На четырнадцатом году моего пребывания в лагерях Вера Александровна сообщила, что, по слухам, уже многих, таких как я, освобождают. И, может быть, следует нанять адвоката, чтобы поднять дело и представить его к пересмотру...

Предложение Веры Александровны мною было отвергнуто; я просил не предпринимать ничего в части пересмотра дела. К тому времени я уже твердо знал, что именно воля Божия некогда определила мне быть в лагерях; когда угодно будет Богу, Он высвободит меня из лагерей[26].

<+ Выписка из письма 10 марта 1955 г.:

«...И как я благодарен Богу за то, что довелось мне пережить и что узнать пришлось!

Большей радости, чем взаимосвязь с Истиною[27], — не знаю я. И как бы странным тебе не показалось, но больше всего я узнал именно в течение последних 9-ти месяцев, здесь...Никакая свобода столько дать не может».

Выписка из письма от 24 июля 1955 г.:

«...И Вася и Ваня и ты писать рекомендуете хотя бы ради мамы или тебя (если допустить, что ради себя писать я не желаю), но это совсем не то, что хотите Вы сказать мне. Ужель действительно приходит мысль Вам, что ради себя самого я бы не стал писать? Ужель мне лучше здесь, чем где-нибудь у Вас, средь вас? — Конечно, нет. Но, стремясь к лучшему, нужно всегда помнить, что и худшее нам не без пользы дается: оно нас шлифует, чтоб мы становились лучшими впредь и красивыми более, чем прежде. И понимая так свое мрачное настоящее, я силюсь определить время, в которое оно завершит свою надо мною филигранную работу с тем, чтобы независимо ни от каких других причин тогда сменить одни условия на другие...».

Выписка из письма 16 октября 1955 г.:

«Нас — всё еще не проверяли: "на-днях", "на днях", — а проходят недели и месяцы (и годы!).

Есть человеческая воля к свободе, но ее осуществление зависит от воли нечеловеческой, субстанциальной. Хочется свободы, и, в то же время, не хочется пользоваться ею во вред своей душе... И разве длительность моего заключения не означает того, что свобода мне вредна? Разве не ясно, что для совершенствования души моей потребна пока еще неволя? — И стало быть, вовсе лишено смысла просить у Него избавления из неволи. Но, по- человечески, — хочется к маме, хочется к Вам...

"Наипаче ищите Царствия Божия, и это все приложится вам!"... Не зная воли Его — о суетном часто просишь; и — неразумно! Ибо просишь и не получаешь; потому что Он не слушает... Он слушает нас тогда, когда мы просим нечто, не противоречащее воле Его.

Сказано: "где Дух Господень, там свобода". В общении с Ним нам и неволя не горька, не тяжка, и свобода — желанна лишь та, при коей мы в Боге жить будем всегда... Иной свободы мне не надо, и да сохранит Он меня от забвения сего.

А как многое нужно сделать совершенного и упразднить многое в себе несовершенного, чтобы приблизить хоть как-то свою жизнь к жизни тех факелов человечества, которые светились — и светятся — ярко, путь к Истине собой освещая... Разве можно не завидовать тому, например, кто пишет о себе: "Всегда видел я пред собою Господа"?

Втайне вчитываясь в тексты и размышляя над ними всегда, заключаешь: "Прости мне прошлое мое! Прости; и да творится на мне Твоя воля Святая".

Вот так-то, родная. Желая искренно свободы, я, еще более искренно, хочу достичь возможных человеку совершенств и во имя этого не могу заставить себя просить у Него свободы, противоречащей Его воле о моем совершенствовании... Если же Он предоставит мне свободу, то я уже теперь Его прошу: направить путь мой так, чтобы скорей Его достичь я мог бы в жизни этой и чтоб достойно славить мог бы в жизни Той...» +>