Лётно-съемочная экспедиция 1934 г. (Ташауз, на юге от Аральского моря, в Узбекистане) разместилась в пустующей четырехэтажной мельнице, оборудованной, но никогда ни фунта муки не смоловшей из-за отсутствия посевных площадей в песчаных пустынях.

В июле месяце мельница сгорела: сгорела и наша экспедиция. Сгорели люди, не успевшие выскочить из пожарища (четверо: зав. лабораторией Иван Иванович, летнаб Сергей, моторист Володя и лаборант Ваня). Почти все сотрудники экспедиции получили ожоги. В числе восьми человек с ожогами 2 и 3 степени попал в больницу и я (с ожогами 2 степени правого предплечья и спины, пониже шеи). Наши сотрудницы с легкими ожогами стали сиделками в больнице, ухаживая за нами, коечными больными.

Приходя в сознание после бредовых состояний, я почему-то особенно беспокоился о том, где мне придется жить по возвращении в Ташкент, и неоднократно вслух говорил: «Куда теперь деваться? Где же теперь придется мне жить?».

Тут сиделка, бывшая рядом, ответила мне: «У нас будешь жить; вот нашел о чем беспокоиться... жить с нами будешь: я папе скажу».

Умиленный таким участием, я заплакал. А сиделка мне говорит: «Вот ты плачешь, а я и плакать не умею; я никогда не плачу». Дала мне воды попить и отошла к другой койке — к застонавшему погорельцу.

С этой поры София — так звали сиделку, умилившую меня своим участием, — стала объектом самого благоговейного моего почтения. (В семье работника нашего предприятия — Ивана Андреевича С., столяра и переплетчика — было две дочери: София 27 лет и Мария 16 лет. Они жили в глинобитном домике где-то неподалеку от кладбища; я у них никогда не бывал. По возвращении из экспедиции я квартировал у Александры Владимировны Бенкевич— соборной уборщицы, жившей близ Алаевского базара.) В последующие три года моей работы на предприятии г. Ташкента (до июля 1937 г.) я напряженно присматривался к Софии и со временем все больше убеждался в ее добропорядочности. При встречах — в цехе или в столовой — мы односложно здоровались или даже ограничивались кивком головы; да и наши производственные разговоры никогда не выходили за рамки официальных. София вообще крайне неохотно вступала в разговор с другими, а в разговоре произносила слова столь неторопливо, что порою выводила собеседника из равновесия. Мне, однако, после Ташауза нравилось в Софии все: скромность, молчаливость, степенность в поведении и даже манерность неторопливого разговора с удлиненным звучанием отдельных гласных в словах (например, «приееехала», «хорошооопоееела»).

Думается, что София уважала меня, несомненно, больше других, но, будучи на девять лет старше, она считала непозволительным щекотать свои чувства любовью к конопатому мальчишке. Я же, в свою очередь, считал, стыдясь своей конопатости, что меня никто не может любить, а потому и сам не имел смелости признаться Софии в своей любви к ней. Тогда я еще не знал, каким благом для человека оказывается его внешняя непривлекательность в юности. Не сознавал я и того, что только через смирение человек поистине и может жить по-человечески, то есть исполнять свое предназначение и ходить в благодати пред Богом.

Что же было далее?

В 1937 г. я прибыл в Москву. Многие из товарищей по Ташкенту писали мне на институт, в котором я учился. Кажется, за четыре года мною было получено два письма и от Софии: в одном она сообщала о смерти своего отца — Ивана Андреевича, в другом — о возвращении с сестрой из какой-то экспедиции.

К этому времени моя юношеская сокровенная любовь к Софии явно затухала, и потому мои ответы на ее письма носили характер учтивой вежливости. Однако во все годы после отъезда из Ташкента София служила для меня как бы эталоном, по которому я сверял всех особ женского пола. И, заметим, столь велико было мое очарование Софией, что я не находил такой особы, которая могла бы столкнуть ее с занимаемого ею в моей душе пьедестала.

В 1957 г. мне вновь довелось побывать на предприятии в Ташкенте. Начальство водило меня по кабинетам, лабораториям и цехам, и я имел возможность встречаться и разговаривать со всеми, знавшими меня по совместной работе в прошлом. Однако с Софией я не встретился, не пожелал встретиться, и вот по какой причине.

Накануне я разыскал (через адресный стол) место-жительство одной участницы погоревшей экспедиции— инженера Александры Лукиничны. И, разумеется, тотчас же посетил ее.

Встретились, обрадовались, а Александра расплакалась. Оказалось, что муж ее Федор Филиппович уехал в экспедицию и ни писем, ни денег от него давно не поступало, а она с больным дементнымсемилетним сыном Феликсом буквально голодает. Сервизы, ковры, мебель проданы уже на харчи, что подтверждают пустая квартира и голые стены.

«У нас и угостить-то тебя, Миша, нечем. Утром с Феликсом доели корки хлебные, а больше у нас и нет ничего».

Мы тотчас же отправились на госпитальный рынок, накупили продуктов и вот, наконец, сидим за маленьким кухонным столом: пьем чай, закусываем и вспоминаем прошедшее за последние двадцать лет... Александра многое мне рассказывала, закончив с плачем сетованием на бедственное положение семьи: больные и голодные!

Прощаясь с ними, я спросил Александру: «А знает ли о вашем бедственном положении София И.С.?».

«Как же, знает! - ответила она. — Я обращалась прямо к ней за помощью, но София сказала мне: «Следует обратиться в кассу взаимопомощи» ... Повернулась и пошла, что-то по обыкновению мурлыча себе под нос».

Услышанное от Александры о равнодушии Софии к ее бедственному состоянию сразу подействовало на меня отрезвляюще и открыло мне глаза на то, что кумир, слепленный моей затаенной любовью и поставленный на пьедестал для благоговейного почитания, оказался, при проверке на любовь, пустым. Мне стало обидно за ожесточенность сердца Софии и стыдно за ее безлюбовность. А я-то, будучи в очаровании от Софии, сладостно и неизменно чтил ее своею любовью, и — столько лет! И вот теперь — горечь разочарования!

Так сами обстоятельства открыли мне в Софии отвратительное жестокосердие, а это далее привело меня к тому, что я сам сбросил с пьедестала своей души кумир моей юношеской влюбленности.

«Да не сотвориши себе кумира», — гласит заповедь Божия (Вт. 5, 8). А я сотворил его для себя из Софии... «Да не поклонишися им, ниже послужиши им» (Вт. 5,9). А я и преклонялся перед Софией в душе, и служил ей втайне, даже вовсе и не зная, какова она в действительности: христианка ли? Молится ли? Причащается ли?

Некогда Промысл Божий попустил мне влюбиться в Софию и воображением превратить ее в высокий кумир. Впоследствии, в продолжение многих лет предносившийся в сознании образ высокого совершенства Софии помогал мне в искушающих обстоятельствах всегда отходить от особ женского пола как от менее совершенных по сравнению с Софией. Наконец, Промысл Божий показал мне отрицательную суть моего кумира, чтобы тем самым я освободился и от влюбленности к нему... Ныне я благодарю Господа Бога, попускавшего в прошлом мне впадать в искушения, но всегда Своею благодатною силою меня подкреплявшего и помогавшего непреткновенно преодолевать все искушения[18].

Теперь, на старости лет, могу свидетельствовать, что успешное хранение себя в чистоте мною соблюдалось христианской жизнью в Церкви, проводимой со страхом Божиим, при постоянном чтении и исполнении евангельского учения Христа Спасителя.

Благодарю Бога за Его любящее промыслительное водительство меня в отроческие и юношеские годы, вложившего в мое сердце страх Божий и стремление устроять жизнь по Евангелию Христову в Церкви Православной.

Да услышат все Богодухновенное изречение Писания: «Как юноше содержать в чистоте путь свой? — Хранением себя по слову Твоему», Господи! (Пс. 118:9).