В августе 1947 г. меня из Унжлага этапом выпроводили неведомо куда: заключенным ведь не дают знать, куда их этапируют. А в половине декабря привезли в Хабаровскую пересыльную тюрьму.

Дня через три из камеры привели меня на вахту; после шмона сдали под расписку капитану, пришедшему, чтобы доставить меня к месту назначения — в лагерь Приморзолото.

Когда я в сопровождении капитана оказался на улице, он беспокойно заговорил со мною: «Смотрю я на тебя, больно уж плох ты; дойдешь ли до лагеря?».

— Дойду,— как можно бодрее ответил я из опасения, что он вернет меня в тюрьму,— вот только с чемоданчиком тяжело мне идти.

— Поможем,— сказал капитан и взял мой практически пустой чемоданчик, в котором были грязное полотенце, очки и ложка.

Так и зашагал я в лаптях по улицам Хабаровска вместе с капитаном. Он, по-видимому, был новичком в органах и явно стеснялся своей миссии, потому шел позади меня, шагах в десяти. Раза четыре я останавливался, поджидал своего конвоира и говорил ему: «Отдохнуть надо». Забирал чемоданчик, ставил его на краю тротуара и садился.

Дотащились до лагеря. Опять шмон. Надзиратель отводит меня в барак, где помещается бригада, с которой буду выходить на работу. Надзиратель сказал дневальному первой секции барака: «Вот новый член вашей бригады, укажи ему место на нарах».

Надзиратель ушел, дневальный показал в углу мне место, но я прямо подошел к большому столу, стоявшему посередине секции, и сел на скамью, поставив у ног чемоданчик.

Часа три посидел за столом неподвижно. В мыслях: «Господи, благослови новое мое пребывание здесь...». Опустил голову на стол и даже задремал.

Работяги вернулись с работы. Гомон, разговоры, топот... Бригадир, обращаясь к дневальному: «Кого ты еще сюда привел?».

Тот отвечает: «Надзиратель привел и сказал, что зачислен в нашу бригаду».

— Откуда, мужик, будешь? — спрашивает меня бригадир, подошедши к столу слева от меня.

— С пересылки,— ответил я.

— Здесь в лагерях не был?

— Нет, — говорю.

В это время раздается громкий голос одного работяги: «Бригадир, деньги пропали».

— Как пропали, Костя?

— Да вот утром под подушку положил деньги, а теперь их здесь нет.

Новость. Бригадир вплотную подходит ко мне и строго говорит: «Слушай, мужик, ты что думаешь, это пройдет тебе так?».

Далее: «Дневальный, ты видел, как новичок этот шмонал по постелям?».

— Не видел. Я выходил из барака за дровами, приносил воды.

Раздаются голоса: «Проучить его сразу же надо... Посадить его на ... чтоб и ходить не ходил, а на карачках ползал... На чердак его и подвесить...».

Бригадир командует: «Сейчас в столовую. Придем, решим. Так оставлять нельзя. Пошли. Дневальный, с новичка глаз не спускай. Ишь, гад несчастный, только пришел и сразу за свое... У нас это не пройдет тебе...».

Все ушли. Я, по-прежнему, не двигаясь, сижу за столом. Молюсь, конечно. Но в душе — после только что пережитых этапов по пересылкам и вагонзакам— тупое какое-то безразличие. В памяти всплывают отдельные выражения: «Лучше милость Твоя, Господи, нежели жизнь... Твори, Господи, волю Твою... Да будет так, как хочешь Ты...». И вся моя молитва: «Боже! Будь со мною!...».

Примерно через час бригада возвратилась из столовой. Бригадир уселся за столом прямо против меня. Работяги молча сгрудились вокруг стола, кто как: сидят, стоят.

«Дневальный, — говорит бригадир, — этот мужик куда-нибудь уходил?» «Нет, даже не вставал из-за стола».

— Ну, мужик, знаешь, чем это пахнет для тебя? Ты что думаешь про себя, что ты умнее нас и более фартовый вор, чем мы? Мы тебя так проучим, что и в гробу не забудешь... Ты знай, мы уже решили... Говори, гад, последнее слово твое.

— Деньги я не брал,— внятно сказал я. Наступило молчание, длившееся минуты две.

— Деньги нашлись! — громко раздался тот же голос, который раньше кричал, что они у него пропали. — Вот они все: 141 рубль.

Еще, наверное, минута прошла в молчании. Потом бригадир поднимается со скамьи и через стол протягивает мне руку: «Ну, мужик, у тебя и нервы: не железные, видно, а медные. А тебя, Костя, я все-таки накажу: целый месяц с дневальным в хлеборезку чуть свет за пайками ходить будешь и в столовой миски нам таскать будешь. Расплата!...».

И сразу же все загалдели, и всем как-то стало вдруг весело.

— Костя, дурень, зенки надо шире раскрывать, а то через тебя чуть мужика не загубили. Вот было бы...

— А здорово получилось...

— Как тебя зовут, мужик?

— Ты сам откуда будешь?

— По какой статье?

— Какой срок?

— Сколько осталось сидеть?

— Из какого лагеря прибыл?

Сидя по-прежнему за столом, я поворачивался туда и сюда, давая односложные ответы вопрошавшим.

Раздался голос: «Есть хочешь?».

И тотчас же другой: «Чего спрашивать-то, —конечно, хочет есть, ведь он — этапник, и сегодня ему у нас ни хлеба, ни баланды...». Тут же кем-то передо мною на стол положен кусок хлеба грамм двести и кусочек пиленого сахара. Кто-то приносит кружку воды. Принимаюсь за хлеб. Работяги отходят от стола.

Бригадир подходит ко мне и тихо-тихо говорит: «Ты наш. Все наши тебя признали за человека... Сегодня ложись вот сюда (он указал). Здесь наш Юра, да он уже неделю в больничке лежит. Завтра со мной пройдешь в каптерку и получишь все наше барахло».

Так началось мое годичное пребывание в исправительно-трудовом лагере на окраине Хабаровска.