В тот же день во время прогулки ко мне подошел украинец лет сорока и отрекомендовался: «Я —Василий Васильевич», и добавил: «священник».

Благодарил меня за полезное для всех зеков вчерашнее слово о христианстве... По возвращении в камеру мы все время уже проводили вместе.

После обеда надзиратели вызвали Василия Васильевича к двери: на его имя поступила посылка от родных. За дверями камеры надзиратели потрошили посылку и сквозь кормушку передавали ему содержимое.

Кусковой сахар в газетном кульке принимал я, подставив подол своей рубашки; сюда же ссыпали сушеные яблоки и груши. Потом появился кусок свиного сала. Много было возни с сухарями: надзиратели рассыпали какую-то часть на кормушке, потом отдавали нам, потом насыпали новую порцию. Так весь мешочек сухарей был просмотрен. Потом на кормушку положили буханку хлеба, которую надзиратель резанул на две части, развернул по срезу и, ничего не обнаружив, отдал половинки хлеба.

Получив содержимое посылки, мы пробрались к месту Василия Васильевича на нижних нарах. Тут его окрикнул старшой: «Мужик! Получил «витамин це» — хорошо». И протянул лезвие от ножа, которым В.В. сразу разрезал кусок сала на две части; меньшую часть еще порезал на маленькие дольки, а часть большую вместе с лезвием отдал старшому, приложив еще толстый ломоть хлеба, четыре куска сахара и горсть сушеных яблок и груш.

Затем Василий Васильевич пошел по камере, раздавая сало и хлеб. Потом уселся на свое место, уделил мне порцию хлеба и сала и, взяв себе столько же, принялся есть.

Сидя рядом со мною, он тихонько сказал: «Завтра обедню служить буду».

Еле слышно я спросил его: «Как?». «А вот», — и Василий Васильевич, молча, надломив горбушку буханки хлеба, показал мне запеченный в ней пузырек из-под пенициллина с вином; а затем, отломив горбушку с другой стороны буханки, извлек игрушечную чашечку и бумажку, в ней лежащую, добавив шепотом: «Тут благословение на совершение одной литургии».

Задолго до рассвета следующего дня, когда в камере стояла тишина, нарушаемая лишь храпом и редким бормотанием во сне, о. Василий, стоя на коленях, начал совершать литургию, за которой единственным молящимся и причастником был я.

Половину нижней корки от присланной буханки хлеба (вся мякоть хлебная, разумеется, была съедена) положили на полотенце и она служила как бы престолом. На корку хлебную был положен листок бумаги с крестом, размером примерно 12x12 см. Сосудом служила детская чашечка.

Тихим шепотом о. Василий произносил молитвенные слова литургического чинопоследования. Из-за подступавших слез он порою умолкал, а переждав, продолжал служить далее.

Так совершаемую и совершенную литургию свидетельствую и я, недостойный ее очевидец и участник.

Когда все уже было кончено, о. Василий показал мне тонкий листок бумаги, на котором простым карандашом был нарисован крест, а внизу его подписано (опять же простым карандашом): «Благословляется одноразовое совершение литургии. После священнодействия съесть. Епископ...».

Дня через два о. Василия выдернули на этап — в Воркуту, на угольные шахты. Я молюсь за приснопамятного о. Василия, сподобившего меня причаститься святых Христовых Тайн перед отправкой моей на Дальний Восток. Этап этот, продолжавшийся четыре с лишним месяца, был для меня очень и очень тяжелым.

Юра, с которым теперь я помещался бок о бок, как-то потихонечку заговорил со мною, снова вспоминая об убитом им в Мытищах архиерее.

— Ты вот говорил, что для христианина «жизнь — Христос, и смерть — приобретение». Эти же слова перед смертью сказал и тот поп, которого я убил. Ужели, в самом деле, так легко принимают смерть все христиане? Ведь боль, страдание— всегда для всех людей тягостны, а тем более — предсмертные страдания. И вот на это христиане охотно идут... Ведь это для человека даже противоестественно.

— Все так. Тяжело страдать всем, и всем больно. Но верующий в Бога знает уверенно, что страдания кратковременны и что ему — именно чрез смерть тела — дана будет вечная радость жизни в любви, в единении со Христом. Зная это, христиане пренебрегают смертью, чтобы, лишившись жизни временной и тяжкой, получить чрез смерть жизнь в любви и радости, жизнь блаженную и вечную с Богом.

— А что мне надо бы сделать, чтобы у меня выработалось именно такое бесстрашное отношение к страданиям и смерти? — спросил меня Юра.

— Стать настоящим христианином, последователем Христа,— ответил я ему.

— С сегодняшнего дня я готов быть именно таким христианином. Помоги мне в этом.

— Начни, Юра, с покаяния. Надо осознать мерзость и греховность всей твоей прошлой жизни. Затем начни жить так, чтобы святу быть — не делать ничего того, что противно Богу. Добейся, чтобы в тебе была всегдашняя радость, а это не просто достигается. Смиренно молись: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного!». Непременно сам прочти Евангелие и, размышляя над словами Христа, исполняй их. Сказано: «Верующий во Христа спасен будет. Всякий, кто призовет имя Господне, спасется». Вот и задача для тебя: молись Богу, живи по-Божьи и спасайся; и да поможет тебе в этом Господь!