В Бугуни поначалу не было школы. Отец занимался с нами арифметикой и чистописанием, добиваясь от нас правильной каллиграфии, которой владел сам. Темы изложений были на прочитанные евангельские тексты. Учительские старания отца привели к тому, что мы получали от него уже пятерки; причем мы старались, чтобы оценочная пятерка сопровождалась дополнительным плюсом и даже двумя.

Отец говорил: «Нужно со смирением принять от наших предков то написание букв, какое нам оставлено. Не придумывайте к буквам каких-то завитушек; всякое отступление от правильного написания букв всегда есть непохвальное свидетельство гордого своенравия пишущего. Научитесь писать по-русски скромно, как всем и следует писать».

<Когда брату исполнилось 9 лет, а мне 7, отец усердно вопрошал перед престолом Господа, чтобы — по брошенному жребию — Господь указал, которого из нас назначил быть Он доктором, которого —священником. Мне очень хотелось тогда быть священником, и я горько заплакал, доставши жребий «доктора». В свои последние 7 лет жизни отец твердил, что мне профессором назначено быть от Господа. «Профессором» меня дразнили еще в школе (8 кл.) за то, наверное, что просто я лучше многих учился.

Мне вспоминается последнее — пред смертью преждевременной — письмо отца. Он писал, что «видел сон о будущем..., что будто я на гору высоченную карабкаюсь, а он, подталкивая снизу, мне помогает в этом». — Далек я был от медицины; но Господня воля перемен не знает, и.… я невольно ближе к медицине становлюсь. Идут годы: коллег своих я удивляю знанием вопросов трудных в медицине, но в то же время часто поражаю их же своим невежеством в вопросах легких, сказывается отсутствие систематических знаний. И теперь, оглядываясь на прошлое, во всем я нахожу определение промысла Творца, в согласии с коим, по молитвам отца, я должен был стать доктором^.

В поймах, вблизи устья Сырдарьи, сазаны в воде просто кишели. Ловить их на самодельные крючки с кусочками теста не представляло труда; леской служила катушечная нитка десятого номера, вдвое скрученная. На мелководных перемычках между озерками, когда мы, задравши штанишки, переходили вброд, килограммовые сазанчики тыкались в голые ноги и щекотали так, что я пищал, топал в воде ногами и просил брата Ваню рыбок отпугнуть.

Рыбаки тамошние сомятину не ели. Больших сомов сдавали в пункт «Заготрыба», а когда попадались сомята до 10 кг, то их просто из лодок выбрасывали на берег собакам и свиньям. Помню, мы с братом вскоре по прибытии в Бугунь из Самарщины (после голодовки, там пережитой), пришли на берег моря тогда, когда возвращались лодки с уловом. И вот на наших глазах рыбаки на песчаный берег неподалеку от лодки выкинули сома килограмм на семь, к которому сейчас же подбежали собаки. Собак мы отогнали, и стали сома подтаскивать ближе к лодке.

Рыбаки нам говорят: «Оттащите сома подальше, пусть собаки его съедят».

— А нам можно взять его себе?

— Берите, если есть у вас собака.

Вдвоем мы поволокли по песку сома домой. Мама обрадовалась и стала его потрошить.

Примерно через час пришли к храму (а мы жили при храме) две женщины — жены рыбаков, выбросивших пойманного сома собакам. Когда отец и мама вышли к ним, они сказали: «Не позорьте нас, батюшка: у нас здесь, кроме собак и свиней, никто сомятину не ест. А ваши дети сегодня потащили с берега соменка, нам сказали об этом мужья. Они позволили взять соменка для собаки, но мы-то знаем, что собаки нет при храме. Так вот, пожалуйста, примите осетринки и икорки свеженькой, ешьте на здоровье, только нас не позорьте больше».