Хазин:Итак, тема нашего диалога — смертная казнь. Быть ей или не быть? Что можете сказать по существу заданного вопроса?

Безуглов:Вы прямо играете следователя из посредственного детектива. А по существу могу ответить — быть… Я глубоко убежден, что пока рядом с нами совершаются такие ужасные вещи… Хотя бы те, которые попали в печать. Кстати, я воспользуюсь Вашим же примером.

Помните, Вы описали в «Неделе», как в одном казахстанском городе группа бандитов вырезала семью из шести человек? До них дошли слухи, что семья эта очень богата, у них можно взять «ведро золота». Налетчики долго готовились к нападению, обзавелись холодным и огнестрельным оружием, изготовили маски, арендовали машину. Они даже проводили репетиции, составили план местности и дома, где жили их будущие жертвы. Ворвавшись поздно ночью в дом, эти изуверы не просто убили всех его обитателей, а сначала подвергли их жестоким пыткам. На глазах главы семейства они отрезали ухо у его сына–подростка; в присутствии матери и деда мучили шестимесячную девочку. Не добившись ничего, — потому что ценностей у этой семьи было не больше, чем у любой другой, — бандиты свалили в кучу мертвых и еще живых, облили специально для этого принесенным с собой бензином и подожгли. Спасти никого не удалось… Более того, они планировали убить не шесть, а восемь человек! И убили бы, если бы одна девушка не осталась в тот день ночевать у родственников, а другой посчастливилось спрятаться в момент нападения. Вы показывали мне фотоальбом, составленный следователями по этому делу. Так ведь на снимки нельзя смотреть без содрогания… Думаю, что Верховный суд Казахской ССР вынес единственно возможный в этом случае приговор: все непосредственные участники убийства осуждены к смертной казни. А вы разве другого мнения?

Хазин:Свою точку зрения я хотел бы изложить чуть позже. Сейчас же меня интересует вот какой деликатный вопрос. Ваши многочисленные коллеги — и писатели, и ученые — в подавляющем своем большинстве ратуют за полную и безоговорочную отмену смертной казни. Мотивировка у них разная, но один мотив незримо присутствует у всех, как бы за скобками: люди творческих профессий, мол, изначально гуманнее всех прочих, а потому больше склонны к состраданию. Ваше выпадение из общего ряда не объясняется ли желанием пооригинальничать, выказать свою индивидуальность и неповторимость?

Безуглов:Я тоже не отличаюсь жестокостью, никто еще не назвал меня безжалостным и бессердечным, не чуждо мне и сострадание. Просто я не понимаю, почему гуманность творческой личности обязательно должна быть обращена на садиста, изувера, убийцу. Ведь не меньше страдают близкие его недавней жертвы. Представьте себе состояние мужа, жену которого убила, надругавшись над ней, группа насильников. Между прочим, есть и дети, они тоже знают, при каких обстоятельствах погибла мать, сами вместе с отцом нашли ее в лесу недалеко от дачи… Вы же мне и рассказали об этом недавнем случае в Подмосковье. Так вот, прежде всего я сострадаю им. Им, а не виновникам их страдания. И в их лице — обществу, которое не только вправе, но просто обязано не подвергать своих членов риску стать новыми жертвами.

Хазин:Хочу покаяться, я знал о Вашей позиции по этой проблеме, но хотелось получить подтверждение от Вас лично. За последние несколько лет мне довелось прочесть три ваших повести, где описывалось расследование тягчайших преступлений.

Напомню Вам вкратце сюжеты. Впрочем, это только говорится «Вам», на самом деле я напомню их читателям.

В повести «Трудный поединок» рассказывается, как был разоблачен в тридцатых годах судебно–медицинский эксперт, убивший свою жену. Труп он расчленил и разбросал части его в Подмосковье.

Совершенно исключительные события описаны в повести «Соучастник преступления»: там некая Велемирова сначала убила своего внука, грудного младенца, инсценировав несчастный случай; затем пригласила наемных убийц, которые расправились со снохой, в свою очередь инсценировав самоубийство.

И, наконец, в третьей — «Горькие плоды» — некий очень шустрый молодой человек, желая остаться единственным наследником немалого родительского добра, сначала убил сестру–подростка, а затем и родителей, замаскировав последнюю акцию опять же под самоубийство.

Во всех трех повестях убийц приговорили к исключительной мере наказания. Думаю, что выбор тем и сюжетов объясняется не одной лишь замысловатостью фабулы и хитросплетениями жизненных коллизий. Правда, у меня теплилась надежда (кстати, — я рад, что мои опасения не подтвердились) — а вдруг в своих художественных произведениях вы утверждаете одно, в жизни же исповедуете совсем другие взгляды? Мало ли морализаторов на бумаге допускают в личной жизни вопиющую безнравственность, да еще подводят под нее теоретическую базу: художественное творчество и поведение в быту — это де вещи разные и совпадать не должны.

Безуглов:Боюсь, что, углубляясь в эту проблему, мы слишком далеко уйдем от темы. Герои моих повестей — персонажи не совсем вымышленные. За основу каждого произведения взято конкретное уголовное дело, следовательно, у каждого героя есть прообраз со своим именем, отчеством, фамилией и одинаково страшной судьбой. Страшной, но заслуженной. Каждый обретает звание человека одновременно со своим появлением на свет. Но если в течение своей жизни он совершает поступки, недостойные этого звания, общество вправе и обязано, по моему мнению, исторгнуть его из своей среды. Навсегда. На сегодняшний день это можно сделать только одним путем.

Хазин:И тем не менее Ваши коллеги буквально засыпали средства массовой информации предложениями исключить смертную казнь из системы наказаний. Уж не считаете ли вы это проявлением, если можно так выразиться, абстрактного гуманизма? Может быть, кое–кто из них настолько оторван от жизни, что рассматривает этот вид наказания, не привязывая его к конкретным обстоятельствам, при которых оно может быть назначено?

Безуглов:Всякое может быть: кто–то заблуждается, а кто–то лукавит, подыгрывая наиболее популярному, на их взгляд, общественному мнению. Я получаю много писем от своих читателей и хотел бы привести здесь одно. Женщина, посмотрев телевизионную передачу, пишет: «В нашем городе был ужасный случай. Один изверг заманил к себе в квартиру семилетнюю девочку, изнасиловал ее и чтобы замести следы, сбросил с балкона седьмого этажа. Девочка осталась жива, но калекой, ей пришлось ампутировать руку и ногу, да еще она вся обморозилась, дело было ночью, она долго пролежала на снегу. Преступник ранее был несколько раз судим, в том числе, за убийство. Если бы такое случилось с дочерью или внучкой выступавшего по телевидению ученого, интересно, распространил бы он свою гуманность на этого изверга? Уверена, что нет, первый потребовал бы расстрелять мерзавца. А чужие дети его, значит, не волнуют, пусть погибают». Согласитесь, в здравом смысле автору письма не откажешь. Есть ведь поистине чудовища, чьи поступки возмущают душу, сердце и разум, выходят за рамки человеческого понимания. Возьмите хотя бы жителя Витебской области, о котором много писали: за сравнительно короткое время он изнасиловал и убил 36 девушек и женщин разных возрастов. Вряд ли кому–то из их близких могла бы прийти в голову даже тень мысли просить о снисхождении к нему. Пожалуй, не рискнул бы в их присутствии сделать это и никто из либералов, «абстрактных гуманистов», как Вы выразились.

Хазин:Хотелось бы узнать Ваше мнение вот еще о чем. Как известно, одна из функций наказания — исправление преступника, его перевоспитание. Ну, а в случае казни его, признайтесь, говорить об исправлении несколько бессмысленно — объект исправления перестает существовать…

Безуглов:Зря иронизируете. В этом случае функция исправления переносится на тех, кто может и готов совершить подобное преступление. Точнее, речь идет о функции предупреждения, профилактики. Что ни говори, а каждый потенциальный убийца в глубине души рассчитывает, иногда подсознательно, если не уйти от наказания вообще, то уж сохранить свою жизнь. А будь он убежден, что кара наступит неотвратимо и при этом максимально суровая — уверен, многие убийства не были бы совершены вообще.

Хазин:Я же в этом совсем не уверен. Мне довелось как–то изучать статистические отчеты о состоянии преступности. Я специально обратил внимание на динамику умышленных убийств до введения смертной казни и после, а затем после ее отмены. Если следовать вашей логике, после отмены смертной казни количество убийств должно резко возрасти. Практически ничего подобного не было, никаких серьезных отклонений в ту или иную сторону бесстрастная статистика не зафиксировала. Можете ли вы это объяснить?

Безуглов:Очень даже могу. При отмене и введении смертной казни эти изменения закона очень мало пропагандировались среди населения. О них, в лучшем случае, знали понаслышке. Общее отсутствие гласности оборачивалось особой стыдливостью, когда дело касалось такой «деликатной» темы, как смертная казнь. И не случайно народ не верил, что она вообще у нас применяется. До сих пор бытует легенда, что приговор фактически не исполняется, а осужденных, мол, отправляют на какие–то закрытые «урановые рудники», где они в строгой изоляции и работают до самой смерти.

Хазин:Мне и самому нередко задавали этот вопрос, особенно в 60–е—70–е годы, когда часто приходилось выступать с лекциями. И раз уж мы заговорили о связанных с этим легендах, я вам расскажу еще две. Одну из них поведала очень интеллигентная женщина, редактор по профессии. Ей рассказали, что случается такое: заинтересованные лица (мафия, по ее выражению) добиваются, чтобы приговоренного к смерти на один день перед казнью выпустили на свободу, по их указке он совершает еще одно убийство, а плату за это — большую, конечно же, сумму — отдают его семье. Тайну убийства он уносит с собой в могилу. На мою реакцию — это, мол, немыслимо — она с очаровательной наивностью спросила: «Почему?». Лучше всего здесь подошла бы знаменитая чеховская формула — этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Видимо, если бы люди достоверно знали (режиме содержания приговоренных к смерти, об условиях охраны их в следственном изоляторе, подобные байки хождения бы не имели.

Безуглов:Вы говорили о двух легендах…

Хазин:Другая заключается в следующем: заинтересованные (опять же) лица договариваются с приговоренным к смерти, и тот, поскольку ему уже бояться нечего, берет на себя еще одно убийство, совершенное кем–то из этих заинтересованных. Обезопасив себя от разоблачения, заказчики за это передают крупную сумму семье осужденного после его казни.

Безуглов:Здесь сказывается общая неосведомленность населения о порядке производства предварительного следствия, об исполнении приговора. Непосвященным кажется, что достаточно приговоренному за минуту до смерти объявить: «А еще я два года назад убил в Воронеже таксиста и ограбил его» — и все, дело прекратят немедленно, если, конечно, оно есть в природе. На самом деле все гораздо сложнее. Действительно бывает, что осужденные на казнь каются в совершенных или вымышленных преступлениях, чтобы продлить себе жизнь, пусть даже в камере смертников. Но все их заявления тщательно проверяются, разумеется, при наличии к тому оснований. Между прочим, описание процедуры смертной казни было дано много лет назад М. Маляровым в «Огоньке». Правда, автор не указал тогда своей должности, а он работал первым заместителем Генерального прокурора СССР, и обозначил свое произведение как рассказ, хотя по существу это был документальный очерк. В то время публикация осталась незамеченной, а сейчас о ней и вовсе забыли. Мне кажется, что общество должно достоверно знать о судьбе наиболее опасных преступников, тогда их имя не будет окружено романтическим ореолом. Тем более, что нередко уходят они из жизни еще более жалко и постыдно, чем жили… Не вижу ничего зазорного в том, чтобы появился на эту тему даже журналистский репортаж… Но пора, кажется, и Вам, Макс Григорьевич, высказаться по существу обсуждаемого вопроса, как любят изящно выражаться некоторые юристы–практики…

Хазин:Я сначала скажу, какого ответа Вы от меня ждете. Естественно, что прокурорский работник с большим стажем по общему представлению является человеком, подвергшимся профессиональной деформации, то есть сухим, жестким, если не жестоким; его трудно разжалобить, чужие слезы и страдания трогают его мало; выступая в суде, он, как правило, требует максимального наказания, а если суд с ним не соглашается, обязательно опротестовывает приговор. Конечно же, такой функционер может ратовать только за самое широкое применение смертной казни.

Безуглов:Откровенно говоря, я рисовал себе Ваш психологический портрет не в таких мрачных тонах…

Хазин:Я избавляю Вас от необходимости демонстрировать свою деликатность и воспитанность. Знайте: в принципе, я за полную отмену смертной казни. Цивилизованное общество в идеале не должно иметь такой меры наказания.

Безуглов:Это как же, простите, понимать — «в принципе», «в идеале»? Через тысячу лет отменить? Или Вы только теоретически против?

Хазин:Смертную казнь можно отменить хоть сейчас. Но обязательно заменить ее длительным, близким к пожизненному, тюремным заключением. Не лишением свободы, которое, по общему правилу, отбывается в исправительно–трудовой колонии, а именно тюремным заключением. Сейчас максимальный срок лишения свободы — пятнадцать лет. Если учесть, что убийцы — это чаще всего люди молодого или среднего возраста, то после отбытия этого срока они вполне могут совершить такое же преступление. Тем более, что эффективность лишения свободы сейчас крайне невелика, и первая часть названия колонии — исправительная — в сущности не оправдывается. Это подтверждается и следственной практикой, и статистикой о достаточно высокой рецидивной преступности.

Есть и другая сторона проблемы. Отмена смертной казни в рамках ныне действующей системы наказаний неизбежно породит чувство безнаказанности. И без того, увы, убийства в местах лишения свободы случаются. Что же будет, когда склонный к насилию индивидуум получит свои пятнадцать лет плюс гарантию сохранения ему жизни при всех условиях? «Больше не дадут» — это очень опасный стимул повторить преступление. К сожалению, и сейчас непродуманной иногда практикой назначения наказаний мы вводим в заблуждение закоренелых преступников, а расплачивается общество.

В свое время мне пришлось поддерживать государственное обвинение по делу некоего рецидивиста. Большую часть жизни он провел в местах заключения и, что особенно характерно, исключительно за насильственные преступления. Освободившись последний раз, он вскоре по пустячному поводу ударил ножом своего соседа и скрылся. Пока его искали, он познакомился с женщиной, предварительно узнав, что ее муж отбывает наказание. Рецидивист рассказал ей трогательную историю: он, мол, сидел с ее мужем в одной колонии и даже спас ему там жизнь. Растрогавшись, женщина захотела отблагодарить «спасителя», приготовила хороший обед, купила вина. Отведав угощения, новый знакомый убил хозяйку, собрал самые ценные вещи и скрылся. Изловить его удалось только через год. На мой взгляд, никаких смягчающих обстоятельств в этом деле не было. Однако суд со мной не согласился и приговорил убийцу к пятнадцати годам лишения свободы. Через две недели после прибытия в колонию он убил работника надзорсостава, отца двух малолетних детей… Вот только тогда суд приговорил его к расстрелу…

Те, кто ратуют за отмену смертной казни и при этом ссылаются на практику других цивилизованных стран, не знают (или упускают из вида), что именно пожизненное заключение назначается там взамен. Напомню общеизвестные случаи: в тюрьме закончат свои дни убийцы Роберта Кеннеди, Мартина Лютера Кинга, устроители взрывов, унесших жизни многих людей. Только в тюрьме можно гарантировать безопасность других заключенных и представителей администрации. А что получится, отмени мы сейчас смертную казнь? За убийство одного человека — пятнадцать лет, за убийство двух, трех, четырех — и такое бывает — тоже пятнадцать? И дело здесь вовсе не в арифметике, возмущается нравственное чувство и здравый смысл!

Однако я увлекся, а Вы, чувствуется, давно уже хотите высказаться по поводу моего монолога.

Безуглов:Аргументы в пользу пожизненного тюремного заключения Вы привели отменные. Мне только не совсем понятно — а во имя чего Вы выступаете? Допустим, Ваше предложение сегодня принято. Давайте разберемся, что получится. Заключен этот человек в тюрьму, погребен, можно сказать, заживо. Исправления его никто не ждет, никому оно не нужно, в том числе и ему — все равно ведь не освободят. Значит, общество должно обречь себя на заботу о нем — кормить, поить, обихаживать, охранять, наконец, — только ради того, чтобы он влачил чисто биологическое существование? Не накладно ли? Мое предложение гораздо… чуть не сказал «практичней»… целесообразней, что ли. В том числе и для осужденного.

Хазин:Не хотелось бы, обсуждая это, злоупотреблять прагматическими категориями. Мне думается, что, отказавшись от насильственного лишения жизни себе подобных, мы уже много выиграем. Даже в собственных глазах. С другой стороны, вовсе не обязательно осужденному вести только биологический образ жизни — поел, отправил естественные надобности и на боковую. Надо обеспечить ему, буде он того захочет, достойное мыслящего существа бытие — посильную работу, чтение, радио. Помните, у нас писали об одном заключенном в США? За долгие годы тюремной неволи он из обычного малограмотного уголовника стал известным ученым–орнитологом, написал и издал несколько книг. Другой и вовсе изучил юриспруденцию, стал специалистом по уголовному процессу. Для него, правда, это имело чисто прикладное значение — ему много лет удавалось добиваться снова и снова пересмотра дела и тем самым отсрочки… да, смертной казни. И, наконец, оставление в живых опасного преступника имеет большое значение для его близких — детей, родителей, братьев, сестер. Одно дело, когда им сообщают, что приговор приведен в исполнение, а где могила, говорить не положено… Это для нас он — вампир и душегуб; а дети, возможно, помнят, как он брал их на руки и ласкал; мать помнит, как качала его в люльке, лечила от болезней, купала… Они могут переписываться с ним и при определенных условиях общаться другим образом. Нет, что ни говорите, обсудить это нужно. Плохо, что настоящих дискуссий на этот счет нет.

Безуглов:Это верно. Но если проводить такую дискуссию, надо делать это на строго научной основе. Свое мнение на этот счет не могут не иметь психологи и социологи, экономисты и педагоги, психиатры, политологи. То есть проблему следует изучать комплексно. И обязательно провести достаточно массовый опрос населения, причем разных его слоев — городских и сельских жителей, рабочих и служащих, представителей научной и творческой интеллигенции, студентов. Лишь в таком большом, глобальном споре может родиться искомая истина.

Хазин:Только нужно учесть, что общественное мнение всегда склоняется к ужесточению наказаний. Мне приходилось наблюдать, как в судебных процессах по делам об убийствах присутствующие возмущались, если подсудимого приговаривали к лишению свободы. Года три назад, помню, я оказался в командировке в Черновицкой области и пошел с прокурором на судебный процесс. Фабула дела была поистине классической — женщина с помощью любовника убила опостылевшего мужа–пьяницу, труп вывезли в соседнюю Молдавию и спрятали в заброшенном колодце, а в милицию жена обратилась с просьбой разыскать супруга, бросившего ее и двоих детей. Никаких отягчающих обстоятельств установлено не было: обычные люди, никогда ни в чем предосудительном не замеченные, оба работали, любили своих детей и… друг друга. Не их преступление, конечно, а они сами вызвали у меня, как все несчастные люди, известное сочувствие. У меня, но никак не у зала. Сельский клуб был переполнен и кипел от возмущения. А ведь это были люди, всю жизнь прожившие рядом с подсудимыми, некоторые вместе росли, учились в одной школе. Видимо, настроение зала если и не передалось суду, то уж во всяком случае повлияло на суровость приговора: его осудили на двенадцать, ее — на десять лет лишения свободы. Мое правосознание ориентировано на Уголовный кодекс Российской Федерации, по которому десять лет — вообще максимальное наказание за убийство без отягчающих обстоятельств. Эти люди максимального никак не заслуживали. Тем более меня неприятно поразила почти единодушная реакция публики: «Мало! Мало!».

Много писем поступает в газеты и журналы с требованием усилить наказание вообще, в том числе и за убийства. Причем авторы писем подчеркивают нередко, что сами они от преступлений не пострадали, а просто возмущены либерализмом и излишней гуманностью закона.

Безуглов:Здесь сказывается низкая правовая культура общества. Она базируется не только на очень древнем принципе талиона «око за око, зуб за зуб», но и на культивируемых почти в наше время «кровь за кровь», «смерть за смерть». Однако если эти правила хороши и справедливы в экстремальных условиях и для внешних врагов, то для сограждан, соотечественников они просто неприменимы. И самое удручающее, что мы правовое бескультурье не только не ликвидируем, а в известной степени и насаждаем. Да, насаждаем! Своим ложным пуританством, замалчиванием острых проблем, искусственным созданием атмосферы сенсационности вокруг будничных явлений и завесой секретности вокруг действительно сенсационных.

Много лет назад в Москве случилась целая серия убийств: нападали исключительно на женщин, преимущественно в лифтах и подъездах, убивали ударом ножа и забирали только драгоценности. Я тогда вел передачу «Человек и закон» и предложил пригласить работников милиции и прокуратуры рассказать о случившемся, предупредить о возможном появлении убийцы–маньяка, призвать к повышенной осторожности. Заодно можно и нужно было рассказать о его приметах и мерах, которые принимаются для его поимки. Последовали возражения: как можно! что о нас подумают за границей! да мы поднимем в городе панику! Так эта передача и не состоялась.

Между тем именно ввиду отсутствия официальной информации в городе и поднялась паника, тем более, что убийства продолжались. Молва почему–то приписала убийце особую ненависть к «женщинам в красном», среди них он якобы выбирает свои жертвы. Нечего и говорить, что красную одежду напрочь изгнали из обихода, однако «Джек–потрошитель» не угомонился, его кровавый счет все возрастал.

И только года через два, когда в Загорском районе убили женщину, и местные работники милиции изобличили местного же молодого парня, в чулане у него нашли кольца, часы, цепочки, серьги и браслеты, снятые с так называемых «женщин в красном». В ходе следствия выяснилось, что убийца жил очень нелюдимо, ни с кем из москвичей не общался, о панике ничего не знал. Единственным его развлечением был телевизор, и если бы в свое время он увидел передачу о своих «подвигах», то немедленно бы остановился. Так рассказал он сам, то же предсказывали еще до его поимки профессиональные психологи и следователи.

Хазин:А что это, собственно, мы с вами все про убийства да про убийства? Ведь тема собеседования — смертная казнь. А она может назначаться и за многие другие преступления: хищения в особо крупных размерах, взяточничество при отягчающих обстоятельствах, многие так называемые государственные преступления.

Безуглов:Я Вас понял. Очевидно, не случайно мы с Вами так долго не вспоминали об этих преступлениях. На мой взгляд, двух точек зрения здесь быть не может: за экономические преступления, то есть хищения и взяточничество, применение смертной казни вообще недопустимо. Слишком несопоставимые вещи — объект посягательства и жизнь виновного. Со шпионажем, изменой Родине и другими преступлениями этого рода дело обстоит сложнее. Я склоняюсь к мысли, что и за них не следует применять смертную казнь. Если, разумеется, в результате такого преступления, например, диверсионного акта, не последовала гибель людей. В таком случае мы столкнемся с самым настоящим убийством, да еще при особо отягчающих обстоятельствах.

Хазин:полностью с Вами согласен. А теперь вернемся к убийству. Среди противников смертной казни имеет широкое хождение такой аргумент: в судебной практике случаются ошибки, иногда осуждают невиновного, и вскрывается это через много лет. Если человека приговорили к лишению свободы, этих лет, конечно, ему не вернуть, но во всяком случае он вернется к семье, получит прежнюю работу, возместят ему и материальный ущерб за все годы.

А вдруг невиновного расстреляют? Как тогда исправить ошибку?

Безуглов:Абсурдность такого аргумента хорошо видна на примере из медицины: давайте не будем оперировать язву желудка, потому что некоторые операции делаются непрофессионально и заканчиваются летальным исходом. Бывает же такое?

Судебных ошибок вообще не должно быть, даже самых «маленьких». Разве допустимо, чтобы по ошибке честного человека упекли за решетку «всего» на год? Да за год может произойти столько трагических событий, что рухнет под откос жизнь не только этого человека, но и его близких: жена найдет себе другого; сын–подросток бросит школу и отобьется от рук; мать–старуха умрет с горя и т. д. Это не мои фантазии, все это случалось и в более устрашающих вариантах даже меньше, чем за год. Поэтому ни малейшего допуска для судебных ошибок мы оставлять не должны. И рецепт здесь общий Для всех категорий дел: повышение профессионализма судей, адвокатов, прокуроров, следователей, отбор на эти должности людей ответственных, принципиальных, обладающих высокими моральными качествами. Неплохо бы психологам и юристам разработать систему тестов для кандидатов на такие должности. В совокупности с надлежаще поставленной воспитательной работой на всех стадиях учебы, при усовершенствованном учебном процессе, сокращении числа заочников — все это в конечном итоге свело бы судебные ошибки к минимуму. Но мы впадем в идеализм и маниловщину, если осмелимся утверждать, что их вообще не будет.

По делам же об убийствах надо поставить двойной и даже тройной заслон. Прежде всего, рассмотреть такое дело можно доверить только судье с большим опытом работы. По таким делам надо увеличить число народных заседателей, которые при вынесении приговора должны дважды проголосовать: первый раз по вопросу — виновен ли подсудимый? второй — заслуживает ли смертной казни? Если при обоих голосованиях судья или хотя бы один народный заседатель ответит «нет» — значит, смертный приговор вынесен быть не может. Думаю, что эта усложненная процедура сможет искоренить судебные ошибки по делам об убийствах.

Хазин:И последнее, что мне хотелось бы с Вами обсудить. По нашему закону предусмотрен только один вид смертной казни — расстрел. В разных штатах США это наказание приводится в исполнение и другими способами — знаменитый электрический стул, повешение, газовая камера. Не кажется ли Вам какой–либо из этих способов «гуманнее»? Хотя говорить о гуманности способа приведения смертной казни в исполнение несколько парадоксально…

Безуглов:Что ж, весь наш диалог — на не совсем обычную тему… А о способах я как–то не думал…