1. Человек приговорен к смертной казни. Приговор приведен в исполнение. И вдруг обнаруживается настоящий преступник. Осуждая человека к смертной казни, суд совершил ошибку, но исправить ее уже невозможно. Напрасно осужденного к лишению свободы можно освободить; как ни горька его судьба — ведь безо всякой вины он провел месяцы и годы в тяжких условиях изоляции — но он остался жив, возвращается к семье, к любимому делу. Пропавшее время никакая материальная компенсация не вернет, но остается будущее. По исполнении же смертной казни никаких перспектив нет. Этот довод противников смертной казни является наиболее веским, убедительным.

Но заслуживающие внимания доводы есть и у сторонников смертной казни. Наиболее радикально настроенные в этом отношении люди считают возможным применять смертную казнь широко, практически за любое тяжкое преступление различной направленности: за преступления, не только причиняющие ущерб политическим основам существования Советского государства, не только выражающиеся в лишении жизни людей, но и за посягательства на имущественные отношения, порядок управления и др. По сути дела, сейчас, когда применение смертной казни предусмотрено за 17 преступлений, совершаемых в условиях мирного времени, и еще за 16 преступлений — в военное время или в боевой обстановке, наш закон отражает эту точку зрения распространенного применения смертной казни. Доводы сторонников приведенной точки зрения обычно сводятся к эмоциям примерно такого содержания: сколько можно терпеть преступность, церемониться с преступниками. Сторонники этого взгляда переоценивают роль наказания вообще и смертной казни, в частности, они находятся в плену у представления о всесилии наказания, чуть ли не как единственного эффективного средства борьбы с преступностью.

Необоснованность такого мнения в отношении наказания вообще и смертной казни, в частности, убедительно доказывается криминологами, выдвинувшими тезис о глубоком, многостороннем характере причин преступности, требующих целого комплекса мер для их ликвидации. Несомненно, наказание тоже является одним из средств, ограничивающих преступности Однако его эффективность в этом отношении изучена слабо. Что касается смертной казни, то о ее возможностях в плане преодоления преступности трудно судить в силу весьма ограниченной информации о реальном ее применении. А это порождает различные слухи, вроде тех, что осужденных к смертной казни будто бы направляют на работу, связанную с риском для жизни и здоровья. Короче говоря, ни сторонники широкого использования смертной казни в борьбе с преступностью, ни их оппоненты не могут привести убедительных фактических данных в подтверждение защищаемых ими точек зрения и остаются как те, так и другие с догадками, основывающимися на эмоциях.

Существует концепция ограниченного применения смертной казни — лишь в тех случаях, когда преступник совершил убийство; допустимой также признают смертную казнь за измену Родине, шпионаж. Сторонники этого взгляда опираются на соображения справедливости: преступник должен заплатить своей жизнью за жизнь убитого им человека. Выдвигается и другое соображение: человек, который легко посягает на жизнь других людей, не может находиться в обществе, ибо он крайне опасен. Лучше от него избавиться до того, как он убьет еще кого–то.

Из сказанного следует, что проблема смертной казни имеет различные аспекты, прежде всего политико–правовой и нравственный. Мы хотели бы затронуть первый аспект, причем в плане теории советского уголовного права, а точнее — учения о наказании.

2. Теория советского уголовного права складывалась в сложных условиях. Известно, что в дореволюционной России фундаментальное развитие получили классическая и социологическая школы уголовного права. В годы революции, однако, ни та, ни другая приняты не были. Тогда существовало намерение, как писал Д. И. Курксий, «разрушить все от века существующие основы буржуазного общества и на развалинах создать новое право, пролетарское коммунистическое право»[290].

Поэтому вопрос о наказаниях, в том числе и о смертной казни, решался в чисто политическом плане. И нужно сказать, что молодое Советское государство сразу же высказало свое отрицательное отношение к смертной казни. Об отмене смертной казни было объявлено уже одним из декретов II Всероссийского съезда Советов от 26 октября 1917 г. Но в связи с переходом контрреволюции к «белому террору» Советская власть оказалась вынужденной постановлением СНК РСФСР от 5 сентября 1918 г. восстановить применение смертной казни. Расстрел предусматривался и Руководящими началами по уголовному праву РСФСР (ст. 25). После разгрома основных белогвардейских сил в 1919 году постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 17 января 1920 г. вновь произошла отмена смертной казни[291]. В условиях осложнения военной обстановки, вызванной наступлением Врангеля и началом войны с Польшей, потребовалось усилить борьбу с целым рядом опасных преступлений. Положением о революционных военных трибуналах, утвержденным Приказом Реввоенсовета Республики 4 мая 1920 г., ведению революционных трибуналов передавались дела о контрреволюционных деяниях, крупной спекуляции, крупных должностных преступлениях и взяточничестве, явном и злостном дискредитировании Советской власти, дезертирстве, неисполнении боевых приказов и других воинских преступлениях, бандитизме (ст. 3). В Положении предусматривалось, что трибунал выносит приговор, «руководствуясь исключительно оценкой обстоятельств дела и интересами пролетарской революции» (ст. 27). Трибуналу предоставлялось право применять, наряду с другими наказаниями, расстрел[292].

При подготовке проекта первого Уголовного кодекса РСФСР в соответствии с требованиями уголовной политики того времени в оценке опасности преступлений и определении их наказуемости строго соблюдался классовый подход. Все преступления делились на две категории.

К первой категории относились преступления, «непосредственно направленные против советского строя, против порядка управления, т. е. направленные против интересов, которые особенно защищает и должен защищать советский строй». Во вторую категорию входили «преступления, которые являются пережитком прошлого, того, что мы унаследовали от буржуазного строя»[293].

Эта линия нашла свое выражение в УК РСФСР 1922 года. В ст. 27 УК назывались преступления, «направленные против установленных рабоче–крестьянской властью основ нового правопорядка или признаваемые ею наиболее опасными», и «все остальные преступления».

Среди видов наказаний, но за рамками общей системы предусматривался расстрел, который мог применяться «по делам, находящимся в производстве революционных трибуналов впредь до отмены Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом, в случаях, когда статьями настоящего кодекса определена высшая мера наказания» (ст. 33 УК).

На протяжении действия УК РСФСР ст. 33 неоднократно дополнялась предписаниями, ограничивавшими сферу ее применения. Так, декретом ВЦИК от 27 июля 1922 г. было исключено применение расстрела к лицам, не достигшим в момент совершения преступления 18–летнего возраста. Декретом ВЦИК от 7 сентября 1922 г. указано, что «высшая мера наказания (расстрел) не может быть применена к женщинам, находящимся в состоянии беременности, установленной врачебным исследованием».

Расстрел не мог применяться также по делам, по которым истек срок давности. Однако в постановлении 2–й сессии ВЦИК X созыва 10 июля 1923 г. оговаривалось, что при рассмотрении дел об активных действиях или активной борьбе против рабочего класса и революционного движения, проявленных на ответственных или особо секретных (агентура) должностях при царском строе, решение вопроса о применении давности в каждом случае предоставляется усмотрению суда[294].

Таким образом, в условиях становления советского уголовного права применение смертной, казни явилось вынужденной мерой. При каждой возможности Советское государство отказывалось от ее применения. Даже в то время, когда смертная казнь допускалась, законом устанавливались существенные ограничения в ее использовании в качестве средства борьбы с преступностью. В этот период смертная казнь представляла собой наказание, высшую его меру, существующую временно до полной отмены.

3. В начале 20–х годов концепция наказания стала встречать серьезные возражения в теории советского уголовного права. В основе было отрицание классической школы уголовного права, которое велось с позиций так называемой позитивной концепции (критики в основном опирались на Э. Ферри) и франко–бельгийской школы. Был выдвинут тезис о непригодности и аморальности наказания как средства воздействия на лиц, совершивших преступления. Вместо наказания, кары преступников предлагалось обращение с ними на принципах попечения. Делался вывод, что наказание должно стать чисто социальной, оборонительной мерой, бралась под защиту «теория обороны» Э. Ферри, оправдывалось применение мер социальной защиты как средства обороны общества от преступности[295].

Оборонительный характер наказания, правда, подчеркивался и в УК РСФСР 1922 года (ст. 26). Этим же кодексом предусматривалось применение, помимо наказания, «других мер социальной защиты» (ст. 5), а сами меры социальной защиты перечислялись в ст. 46. полиый отказ от наказания был зафиксирован в Основных началах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года, где было установлено применение мер социальной защиты трех видов: мер социальной защиты судебно–исправительного характера (заменивших наказание), мер социальной защиты медицинского характера и мер социальной защиты медико–педагогического характера (ст. 5).

Перечень мер социальной защиты судебно–исправительного характера приводился в ст. 13 Основных начал. В примечании 2 к этой статье говорилось: «Временно в качестве высшей меры социальной защиты, впредь до полной ее отмены Центральным Исполнительным Комитетом Союза ССР, для борьбы с наиболее тяжкими видами преступлений, угрожающими основам советской власти и советского строя, допускается расстрел». В том же примечании подчеркивалось, что применение расстрела подлежит особому регулированию законодательством Союза ССР и союзных республик, причем последние регулируют применение смертной казни в соответствии с директивными указаниями Президиума Центрального Исполнительного Комитета СССР. Не допускалось применение расстрела к лицам, не достигшим 18–летнего возраста, и к женщинам, находящимся в состоянии беременности.

В соответствии со ст. 13 Основных начал в УК РСФСР 1926 года была включена норма следующего содержания: «Для борьбы с наиболее тяжкими видами преступлений, угрожающими основам Советской власти и советского строя, впредь до отмены Центральным Исполнительным Комитетом СССР в случаях, специально статьями настоящего кодекса указанных, в качестве исключительной меры охраны государства трудящихся применяется расстрел» (ст. 21).

Круг деяний, при совершении которых допускалось применение расстрела, в УК РСФСР 1926 года, как и по УК РСФСР 1922 года был весьма широк. В их число входили наиболее опасные контрреволюционные преступления (организация в контрреволюционных целях вооруженных восстаний или вторжение на советскую территорию вооруженных отрядов или банд, а равно участие во всякой попытке в тех же целях захватить власть в центре или на местах или насильственно отторгнуть от РСФСР какую–то ее часть или расторгнуть заключенные ею договоры, участие в различных организациях, ставящих цели совершения контрреволюционных преступлений, совершение террористических актов, диверсий, контрреволюционная агитация и пропаганда и др.), бандитизм, фальшивомонетничество, должностные преступления, развал руководимого должностным лицом центрального аппарата управления при особо отягчающих обстоятельствах, присвоение или растрату денег, ценностей или иного имущества при наличии у должностных лиц особых полномочий, разбой и др.

Однако между предписаниями относительно применения расстрела по УК 1922 года и УК 1926 года имелись некоторые различия. Например, по УК РСФСР 1922 года за провокацию взятки, то есть заведомое создание должностным лицом обстановки и условий, вызывающих предложение взятки, в целях последующего изобличения дающего взятку, предусматривалось лишение свободы на срок не ниже трех лет или высшая мера наказания — расстрел (ст. 115); по УК РСФСР 1926 года за это преступление могло быть назначено лишение свободы на срок до двух лет (ст. 119). За умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах в обоих кодексах устанавливалось лишение свободы.

Сопоставление норм Особенной части УК РСФСР 1922 года и УК РСФСР 1926 года позволяет сделать вывод, что возможность применения расстрела не зависела от выраженной в них концепции наказания или мер социальной защиты. Это обстоятельство отмечалось еще в 20–е годы. Так, Е. Б. Пашуканис писал: до тех пор «пока сохраняются формы судебного процесса и материального уголовного кодекса (такие традиционные категории уголовного права, как соучастие, приготовление, покушение, служившие способом более точного «взвешивания вины», умысел и неосторожность, позволявшие разграничивать степень виновности, невменяемость, предполагавшая хотя бы молчаливое признание института вины. — Н. С.) … изменение терминологии будет в значительной мере реформой чисто словесной»[296].

Высказанное положение подтверждается и тем, что в текущем законодательстве без всяких объяснений стал применяться термин «наказание». Постановлением ЦИК СССР от 8 июня 1934 г. «О дополнении Положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) статьями об измене Родине» было предусмотрено, что измена Родине карается «высшей мерой уголовного наказания — расстрелом…»[297]. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 1 сентября 1934 г. ст. 136 УК РСФСР была дополнена частью второй следующего содержания: «Убийство, совершенное военнослужащим, при особо отягчающих обстоятельствах (влечет за собой. — Н. С.) высшую меру наказания — расстрел»[298]. Отсюда, следует, что установление уголовным законом расстрела в качестве меры воздействия, назначаемой за преступления, обусловливалось положениями не теоретико–правового, а политического характера.

Следует отметить, что в советском уголовном законодательстве в известном постановлении ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» (в литературе известен как «Закон от 7 августа 1932 г.») в отношении применения высшей меры социальной защиты — расстрела употреблен еще один термин: «мера судебной репрессии»[299].

Эта терминология появилась в связи с разработкой Институтом советского строительства и права Коммунистической Академии учебного курса по советской уголовной политике, в котором освещалось и уголовное право. В изданной под редакцией Н. В. Крыленко в 1931 году Программе по советской уголовной политике в качестве отдельной темы (тема VIII) предлагалось изучение уголовной репрессии, мер классового подавления и мер принудительного воспитания к дисциплине. Эта тема имела три раздела: I. Советская уголовная репрессия, ее содержание, цели и действие. II. Меры классового подавления. III. Меры принудительно–воспитательного воздействия. К мерам классового подавления Программой относились: расстрел; объявление врагом трудящихся и изгнание, объявление вне закона; лишение свободы в исправительно–трудовых лагерях, которые рассматривались как «мера обезвреживания классовых врагов и преступников–профессионалов»; ссылка; поражение политических прав; конфискация. Мерами принудительно–воспитательного воздействия считались: лишение свободы в исправительно–трудовых колониях; высылка; принудительные работы; штраф и др.

Расстрел таким образом рассматривался как мера, применение которой вынуждалось условиями классовой борьбы, и поэтому критика смертной казни объявлялась либерально–гуманитарным лицемерием[300].

Такой подход в начале 30–х годов к применению смертной казни соответствовал начавшейся с конца 20–х годов полосе беззакония, необоснованных репрессий, приведших к гибели многих ни в чем не повинных людей. В указанное время, продолжавшееся до начала 50–х годов, расстрел был средством проводившейся Сталиным и его ближайшим окружением политики террора и насаждения в стране страха, что способствовало укреплению позиций, единоличного, абсолютно бесконтрольного владычества «великого вождя и учителя», «гения всех времен и народов».

4. Ликвидация культа личности Сталина создала условия для существенного пересмотра уголовной политики и создания нового уголовного законодательства. Под воздействием мер, проведенных Коммунистической партией и Советским государством в направлении ленинских норм партийной и государственной жизни, восстановления социалистической законности в 1953—1956 гг., особенно решений XX съезда КПСС, в Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 года четко выражено и закреплено серьезное сужение сферы применения смертной казни.

На момент принятия Основ, которыми восстанавливалась категория наказания, ст. 22 этого закона гласила: «В виде исключительной меры наказания, впредь до ее полной отмены, допускается применение смертной казни — расстрела — за измену Родине, шпионаж, диверсию, террористический акт, бандитизм, умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, указанных в статьях уголовных законов Союза ССР и союзных республик, устанавливающих ответственность за умышленное убийство, а в военное время или в боевой обстановке — и за другие особо тяжкие преступления, в случаях, специально предусмотренных законодательством Союза ССР».

В тексте приведенной нормы обращает на себя внимание, во–первых, четкий, закрытый перечень деяний, за которые допустимо применение смертной казни в мирное время; во–вторых, полный отказ от использования смертной казни в качестве особой репрессии классового характера; в–третьих, смертная казнь признается средством уголовно–правовой борьбы лишь с государственными преступлениями и посягательствами на жизнь человека.

К сожалению, в последующие годы законодатель отошел от этого принципа, что привело к весьма широким возможностям применения смертной казни, о чем уже говорилось в начале статьи.

В связи с приводившимися ,выше доводами двоякого характера, а именно о невозможности аннулировать последствия исполненного приговора к смертной казни, с одной стороны, и о существовании определенного чувства социальной справедливости и нежелания прощать преступников, посягнувших на жизнь человека, с другой стороны, мы полагаем, что необходимо вернуться к принципам, закрепленным в ст. 22 Основ в момент их принятия. Применение смертной казни за измену Родине и шпионаж справедливо потому, что в данном случае речь идет о реакции государства на столь тяжкие деяния, которые подрывают высшие интересы государства и его граждан и которые могут привести к наитягчайшим последствиям, в частности, охватывающим и причинение ущерба жизни людей. Диверсия и террористический акт — деяния, непосредственно направленные как против интересов государства, так и жизни людей. Заслуживающими смертной казни посягательствами на жизнь человека, применительно к действующему законодательству, следует считать: умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, посягательство на жизнь работника милиции и народного дружинника, сопротивление начальнику, а также иному лицу, исполняющему возложенные на него обязанности по военной службе, или принуждение его к нарушению своих обязанностей, сопряженных с умышленным убийством начальника или иного указанного выше лица.

При подготовке нового законодательства, по нашему мнению, умышленное убийство и прежде всего при отягчающих обстоятельствах должно быть самостоятельно предусматриваемым законом преступлением. Поэтому указание на умышленное убийство следовало бы исключить из признаков таких преступлений, как сопротивление начальнику или принуждение его к нарушению служебных обязанностей. Что касается посягательства на жизнь работника милиции или народного дружинника, то эта норма должна быть поглощена общей нормой об ответственности за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, в которой возможно выделение соответствующего признака. В случае же совершения бандитизма, действий, дезорганизующих работу исправительно–трудовых учреждений, сопротивления начальнику или принуждения его к нарушению служебных обязанностей, сопряженных с умышленным причинением смерти, указанные деяния должны квалифицироваться по совокупности соответствующих норм и нормы об ответственности за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Возможно и другое решение: совершение актов бандитизма, действий, дезорганизующих работу исправительно–трудовых учреждений, сопротивления начальнику или принуждение его к нарушению служебных обязанностей должно быть оговорено в качестве условий ответственности за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах.

Однако первый вариант — применение совокупности норм — нам представляется более предпочтительным, так как подчеркивает исключительность преступления в виде умышленного убийства при отягчающих обстоятельствах и применения в этих случаях смертной казни.

Хотелось бы в дополнение сказать, что в соответствии с принципами ответственности за покушение на преступление смертная казнь может быть применена и в том случае, когда лишение жизни фактически не наступило, но преступник совершил все задуманные им действия и потерпевший стал неизлечимым калекой.