I

Пробил, наконец–то, час, когда по всей России пронесся могучий клич: «Долой смертную казнь!»

Насильственное отнятие жизни, холодное и рассчитанное убийство во имя государственного возмездия или какого–то иезуитского морального равновесия, а в сущности, варварский пережиток… Какой позор!

Да еще полно, «пережиток» ли это эпох варварства? Древние наши предки, и не они одни, смотрели на высшее преступление, на убийство, гораздо гуманнее и разумнее, а не с той лицемерной кровожадностью, с какой самые якобы культурные народы XX века «карают» точно такую же вину перед человечеством. Они брали «виру», заставляли убийцу или его родичей платить роду убитого денежную пеню, потому что для тех это был прежде всего огромный материальный ущерб. Их понятие о «возмездии» было гораздо гуманнее и дельнее. Они все были связаны родовым или общинным бытом. Для них всякая потеря «мужа», члена рода, общины или дружины была слишком чувствительна. И они посмотрели бы, вероятно, как на величайшую нелепость и нечестие, на такой акт «правосудия», путем которого, кроме убитого, подвергался истреблению еще и другой член рода, общины, дружины. Такая очевидная нелепость не приходила им в голову.

А вот мы, утонченные дети общеевропейской культуры, не только терпим такой отвратительный обычай, но целые века ведем теоретические учения, философские прения на эту гнусную тему, силясь доказать всякими софизмами, что смертная казнь не только гуманнее других видов уголовного возмездия, но и справедливее с высшей этической точки зрения.

Нечего греха таить: и такие умы, такие чистые характеры, как Дж. Стюарт, Милль, или Эмиль Меттре, ученик Огюста Конта, поддавались также этой соблазнительной доктрине о гуманности смертной казни, не чувствуя того, что они сами делались жертвами воздействия кровожадного пережитка, который изощрял умы целых столетий на выискиванье доводов в защиту этого чудовищного противоречия 6 недрах христианства, проповедь которого считается обязательной для самых заскорузлых защитников государственных убийств.

Дело дошло и у нас в настоящую минуту до того, что фарисеи Полицейской церковности ехидно спрашивают: «Где Иисус Христос говорит хоть одно слово против смертной казни?»

Им, вероятно, хотелось бы, чтобы Он осквернил Свои уста защитою законного злодейства. Про них–то псалмопевец и сказал: «Яд василисков на устах их».

Такие кощунственные подвохи показывают, что пришел последний день для защитников смертной казни. Для меня это утешительный признак! Дальше в иезуитских приемах идти уже нельзя.

II

Мне всегда были особенно симпатичны те из защитников свободы и гуманности, кто не хочет входить ни в какие прения за или против смертной казни. «Она не должна существовать!» — вот что они знают, во что верят. И «ultima ratio[207]» в этом лжевопросе. Это простое голосование — «да» или «нет» — честных и добрых людей.

Не ученый, не законник, не философ, не резонердиалектик написал около 80–ти дет назад: «Le dernier jour d’un condamne[208], а поэт и романист Виктор Гюго, создавший своим воображением и трепетным чувством всю трагедию в душе молодого, полного сил, человеческого существа, осужденного на гильотину.

Этот эпизод, размером с небольшой рассказ, составил «эпоху» в истории всемирной литературы…

Весь ужас душевной бури в осужденном на гильотину передан был с поражающей, особенно для того времени, силой, если и не с безусловной психической правдой. Осужденный мог быть и политический преступник, хотя Гюго не выбрал именно этот мотив. Но тогда (в конце Реставрации) смертная казнь за государственные преступления еще была в полной силе. Франция «побила рекорд», как многие выражаются, в жестокости политических кар. Великая революция обагрила себя потоками крови «революционных трибуналов», которые в дни террора не знали другого наказания, кроме смертных приговоров, в чем им до сего дня подражают военные суды. И у них «сказ» короткий: «Повесить!» А в виде особой милости: «Расстрелять!».

Бойня в дни французского террора воспитала в народе, в уличной толпе и в более образованном классе кровожадную похоть к таким отвратительным зрелищам. Палачи, рубя по нескольку десятков голов сразу лучших сынов родины, издевались над ними, а отвратительные бабы, известные под прозвищем «les toirotteuses», сидя под эшафотом, вязали чулки и провожали осужденных циничными криками и ругательствами.

политические взгляды и принципы (т. е. то, в чем нет и подобия какого бы то ни было «преступления») сделались в культурной Европе главным поводом к беспощадным казням, и Франция только Наполеону III (уже настоящему злодею перед народом и законной конституцией) была обязана отменой смертной казни за государственные преступления, что не помешало ему казнить Орсини, друга Герцена, когда дело дошло до собственной шкуры; а император не был тогда при взрыве бомбы у Оперы даже ранен!

Француз с «традициями» — настоящий буржуа. В Париже и в провинции всякий аристократ — клерикал и патриот, судейский, даже адвокат, католические патеры и их духовные «дщери», миллионы француженок всех классов и слоев общества, крестьяне–собственники, военные — все стоят горой за гильотину, все равно, как за неприкосновенность красных штанов у солдат: «Le pantalon gaгапсе!»[209]

Будь это иначе — разве смертная казнь за общие преступления держалась бы еще в республике, имеющей демократическое представительство и избравшей своим девизом: «liberte, egalitd…» и в особенности «fratemite»[210]?

III

Кто живал в Париже подолгу, как я, тот знает, что это было за отвращение: публичные казни, происходившие около тюрьмы «La Koquette». Гаже, гнуснее этого нельзя было ничего и вообразить!

Тысячи народа, от светских виверов и первоклассных кокоток до отребья — сутенеров, уличных потаскушек, воров и беглых каторжников проводили всю ночь в окрестных кабачках, пьянствовали, пели похабные песни и с рассветом устремлялись к кордону солдат, окружавшему площадку, где высились «les bois de la justice[211]», как официально называют этот омерзительный аппарат.

Издали нельзя было хорошенько видеть, но вся эта масса чувствовала себя в восхищении только от того, что она «была на казни», так лихо и весело провела ночь в ожидании такого пленительного зрелища.

Я все это говорю на основании "тех газет, тех отчетов, которые приходилось читать в те годы и всегда с омерзением. И чего я, грешный человек, никогда не мог простить Тургеневу, это того, что он по доброй воле отправился на казнь Тропмана как почетный гость и «знатный иностранец» — того знаменитого Тропмана, убийцы целой семьи, которую он заманил и поодиночке всех перерезал.

Как бы ни соблазнительно было для художникаписателя изобразить то, что он может видеть, ему следует сдержать в себе это нездоровое любопытство. И описанная Тургеневым казнь Тропмана совсем не вызывает того отвращения, какое она сама по себе, по своей идее, должна бы вызывать в каждом истинно гуманном человеке. Каково бы ни было злодейство преступника, оно не ниже сортом законного злодейства власти, которая так понимает и отправляет правосудие.

В натуре среднего француза сидит еще много жестокости. Это всегда прорывается в революционные эпохи, в ужасах междоусобной войны.

Когда версальцы взяли Париж у коммунаров, в 1871 году, каннибальская жестокость «карательных» отрядов (которых теперь столько расплодилось) дошла до апогея. Генерал Галлиф, когда вел пленных коммунаров в Версаль, остановив их на пути, расстреливал целыми сотнями. Это были не убитые на войне, а казненные без подобия суда. Таким подвигам могут позавидовать и те начальники, которые после московского восстания и в Остзейском крае собственноручно (если верить газетным отчетам) расстреливали рабочих, крестьян, машинистов и начальников станций.

И версальские правосудны, обходя закон, запрещавший смертную казнь за политические преступления, нарядили военный суд, который троих коммунаров приговорил к расстрелу. Я был на этих заседаниях в августе 1871 года и до сих пор слышу гнусавый голос военного обвинителя, какого–то «бурбона» в майорском чине, вижу его уродливую жестикуляцию, сопровождавшую выкрикиванья настоящего «заплечных дел мастера».

IV

И у нас казни давались как всенародные зрелища, вплоть до последнего времени, когда их стали немного стыдиться и производить кровавые экзекуции или безмолвные вздергивания на виселицы келейно, во дворах крепостей и тюрем в такие часы, когда все еще спит.

Картина Верещагина, запрещенная до сих пор в России, обошла оба полушария. На совести покойного художника, так трагически погибшего, осталась его склонность присутствовать при казнях, чем он завлекался и в Турецкую кампанию. Но он взял главным сюжетом своего громадного полотна не самую казнь — ее видно только издали, сквозь петербургскую мглу, — а публику. Он поставил всех этих бесчисленных зрителей спинами и боком к тем, кто смотрит на картину. Прием ловкий!.. А было бы лучше изобразить полную игру физиономий, показать, насколько все эти обыватели всякого ранга и звания устрашены казнью; а ведь это, т. е. устрашающее воздействие публичных казней, защитниками их и считается все еще главным аргументом в пользу смертной казни вообще.

В этих фигурах в поли четверть лица, со спинами, обращенными к смотрящему на картину, нет никакого ужаса, а только пошлое любопытство, равнодушие и кое у кого злорадство — у тех, кто при проезде осужденных на казнь из крепости на плац зубоскалил над ними. И нашлись писатели «с именем», которые подобрали тогда эти прибаутки толпы.

И наш народ, мягко относящийся к осужденным преступникам, можно легко довести до озверения. Не нужно сентиментальничать!.. И в нем зверские инстинкты возмездия сказываются достаточно. И в нем нетрудно разбудить зверя. Самосуд крестьянской толпы ужасен. То, что в деревнях делают с конокрадами, известно всем и каждому, а ведь это не что иное, как народно–русский закон Линча.

Еврейские погромы и зверства черных сотен (в ужасные дни после 17 октября), какие учинялись и над природными русскими, над интеллигентами, над юношами и подростками гимназий, курсов, университетов, достаточно показывают, что, если б всех этих защитников «истинно–русских начал» заставить голосовать по вопросу о смертной казни, они, как один человек, стали бы за нее!

Но разве одни только черносотенцы из уличного сброда стоят за казни и экзекуции? Разве петербургская газета, отличающаяся своим «откровенным» направлением, не печатает апологий смертной казни своих почетных сотрудников, причисляющих себя также к сливкам интеллигенции? И если вы знаете, что это за личности, что это за продукты нашего бюрократического болота, то один тот факт, что они именно выступают с пеной у рта за смертную казнь, сам за себя говорит!.. Их скандальная нравственная негодность, смрад и гниль их душонок ждали только такого случая — распустить свое удушливое зловоние… Защита законного злодейства никому не могла быть поручена с большим правом, как таким приспешникам всякого насилия, хищничества и распутства!..

V

Что того же русского безобидного мужичка, переделанного в живую машину, в солдата можно легко превратить в полчище палачей, слишком ярко показали позорные ужасы китайских погромов, предтеч таких же позорных поражений японской войны.

Эти бойни и массовые потопления мирных обывателей в Благовещенске!.. После Ивана Грозного, смирявшего таким же способом новгородцев и псковичей, ничего подобного не происходило ни в Западной Европе, ни в колониях, не исключая и жестоких расправ англичан с сипаями. Но те были вооруженные инсургенты, а тут беззащитное стадо безоружных китайцев, женщин, детей, стариков…

И эти человеческие «гекатомбы» были не что иное, как массовые казни над населением целых городов и областей. Чтобы их исполнять, и офицерам, и простым рядовым нельзя не таить в себе задатков жестокости. Тут нечего оправдываться дисциплиной, исполнением долга! Такие факты в стране с развитым гуманным чувством должны были бы вызывать не единичные протесты в газетах, а всенародное возмущение совести христианской нации.

А чем хуже собственноручные экзекуции в Москве, ее окрестностях и в Остзейском крае? Эти казни даже специалисты по военно–судной науке называют в печати убийствами.

А мы требуем, чтобы не было никаких расстрелов, никаких казней и по суду! Мы живем в государстве, где верховная власть еще полтора века назад торжественно отменила смертную казнь за какие бы то ни было преступления. Но эта отмена была и остается по сегодня облыжной, существующей только на бумаге, да и то лишь для общих уголовных дел. политические преступления изъяты из категорий тех деяний, которые смертью якобы не наказываются. Исключительные виды репрессии, чрезвычайные охраны и военные положения с их расстрелами и виселицами в корень извращают то, что было создано более гуманным настроением законодателя.

Рухнет казнь за гражданскую борьбу, за взгляды и принципы, за пропаганду, даже за насилия и кровь междоусобных схваток, не будет больше и никаких других «законных» видов казни и за общие преступления.

В этом лежит ядро постыдного вопроса: имеет ли государство право насильственно отнимать жизнь у своих граждан, то есть ограждать себя таким печальным подражанием… самым закоренелым злодеям?

Настанет ли час, когда все, кто считает себя людьми, крикнут: «Нет, не имеет!»