«… смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Джон Донн

Быть или не быть смертной казни? Вопрос этот в развитых странах не раз приобретал характер мучительной социальной и правовой дилеммы, поляризующей общественное мнение. Особенно остро проблема вставала в переломные, кризисные моменты истории, сопровождавшиеся пробуждением и трансформацией массового сознания, активизацией духовной жизни общества, ревизией и гуманизацией социальных ценностей.

Знакомство с литературой разных лет свидетельствует, что спектр аргументов «за» и «против», излагаемых то полемически страстно и обращенных к нравственному чувству, то аналитически взвешенно и апеллирующих к разуму и науке, касался самых различных сторон проблемы: правовых, нравственных, религиозных, политических, экономических и других. Однако чем больше аспектов затрагивалось, тем более сложный, конфликтный, противоречивый и запутанный характер принимало само решение. Преодоление неизбежного расхождения мнений, порожденного несовпадающим, порой антагонистическим характером общественных отношений, стоящих за приводимыми доказательствами, обычно достигалось либо прямым игнорированием фактов и социальных эффектов, опровергающих противоположный тезис, либо таким манипулированием доводами «с одной стороны» и с «другой стороны», которое оправдывало невозможность устранения смертной казни.

Критика первого приема не требует особого труда. Односторонность и недостаточность изложенных аргументов в этом случае обычно очевидны.

Специального рассмотрения заслуживает второй способ доказывания, внешне импонирующий своей полнотой и разносторонностью, но на деле, как правило, «грешащий» несопоставимостью приводимых доводов. К преодолению этого главного его недостатка с позиций системного подхода мы и хотели бы сейчас перейти, привлекая для доказательства выдвигаемых положений некоторые данные научной психологии.

Обращение к психологическому анализу проблемы закономерно. Именно эта наука вскрывает движущие силы и механизмы человеческого поведения и, следовательно, позволяет оценить научную обоснованность и обеспеченность тех или иных правовых рекомендаций, прогнозировать типичные психологические и социальные результаты их реализации, учитывать личностные механизмы и их влияние на регулирование поведения человека.

Необходимость использования системного подхода продиктована большой сложностью, изначальной комплексностью и междисциплинарностью проблемы смертной казни, предполагающей учет и логическое увязывание многих конфликтных сторон действительности, изучаемых разными науками. Решение такой проблемы возможно только в том единственном случае, если рассматриваемые явления, факты, отношения, зависимости, аргументы «с одной» и «с другой» стороны являются в принципе сопоставимыми, однородными по какому–либо существенному качеству, имеют единый базис, универсальный эталон для сравнения. Поэтому для методологической «чистоты» и успешности проводимого анализа проблемы надо прежде всего установить общую меру рассматриваемых отношений, вещей, выделяемых сторон действительности, найти системообразующее их основание.

Исходя из данных психологии, социологии и аксиологии, таким содержательным научным основанием и такой мерой могут служить только ценности, ценностные отношения людей к различным явлениям, сторонам, аспектам бытия, в том числе и друг к другу, пронизывающие и структурирующие как объективный социальный, так и субъективный психологический мир человека. Каждая историческая конкретная общественная форма или социальная группа характеризуется специфической иерархией ценностей, система которых выступает в качестве наиболее высокого уровня социальной регуляции. Индивидуальные ценности субъекта социальных отношений суть производное ценностей общества. Лишь пристрастно усвоенная и в известной мере преобразованная человеком иерархия общественных ценностей становится подлинным личностным регулятором человеческого поведения.

Решающая роль в этом процессе, определяющая формирование социально зрелой личности, принадлежит усвоению нравственных принципов, формирующих внутренние критерии оценки всех сфер и отношений бытия. Принципы морали имеют социально–всеобщее значение. Они поддерживают и санкционируют определенные общественные устои, строй жизни и формы общения, устанавливают необходимость и направление их изменений, одобряют или отвергают определенные способы реализации социальных отношений. В силу своей обобщенности, глубинности и всеобщности моральные принципы отражают наиболее сущностные потребности человека, не выводимые друг из друга и невзаимозаменимые. Именно поэтому они относятся к высшим духовным, внеситуативным регуляторам человеческого поведения, передающим индивидуальному сознанию основные ценности человеческого рода, условия его выживания и прогресса.

В свете сказанного подлинные цели правовой политики и используемые для их достижения правовые средства должны находиться в согласии с моралью общества, укреплять его основные ценности, не противоречить нравственным нормам. Только в этом случае правосознание индивида не будет конфликтным, а регулирующий эффект правовой нормы предопределяется ее нравственным основанием. Именно этими критериями, учитывающими перспективу взаимодействия морали и права, а не только сиюминутными соображениями целесообразности, по–видимому, должен руководствоваться законодатель при осуществлении правовых реформ.

Сейчас наступило время таких реформ. Проводимая в нашей стране социальная революция, потребовавшая перестройки политической и правовой систем общества, наиболее ярко воплотила в жизнь тезис социализма об абсолютной социальной ценности Человека, сделала отношение к Человеку мерилом всех остальных отношений и ценностей. Именно ради него и для него осуществляется перестройка, именно ему «здесь и сейчас», а не только в исторической перспективе предназначены ее плоды. Именно провозглашение реальной жизни конкретного человека, нашего современника высшей моральной ценностью, главным смыслом государственной политики и означает переход к новому мышлению, опирающемуся на общечеловеческие ценности. В связи с этим именно человека с его неотъемлемым атрибутом — человеческой жизнью — следует считать тем универсальным и абсолютным ценностным эталоном, который необходим для научного анализа проблемы. Аналогичный подход при объяснении сущности, назначения и закономерностей формирования человеческой личности развит в современной психологии Б. С. Братусем[304].

Признание абсолютной ценности человека, отношение к нему как к универсальной системообразующей «единице» психологического анализа с очевидной неизбежностью приводит к выводу, что с позиций общечеловеческой и укрепляющейся сейчас в нашей стране перестроечной общественной морали смертная казнь в новом уголовном праве должна быть фактически упразднена или максимально ограничена, редуцирована. В противном случае возникает явная коллизия между официальным государственным курсом, наступившей гуманизацией политики и морали и чрезмерной жестокостью ныне существующего уголовного права.

Рассмотрим более подробно научные основания такого решения, перейдя от этических аргументов к психологическим, основанным на анализе общего предмета этих пограничных наук — нравственного сознания личности.

Как верно отмечает Б. С. Братусь, вся история человечества неопровержимо свидетельствует, что к человеку, к человеческой жизни можно подходить с двух принципиально различных точек зрения. Одна из них подразумевает рассмотрение человека как равносущного человеческому роду, как самоценности и самоцели исторического развития. Другая точка зрения исходит из понимания человека как средства достижения социальных целей, как вещи «пусть даже особой и уникальной, но вещи среди других вещей»[305]. Именно этот «вещный» подход к человеку типичен для морали и нравственного сознания субъектов прежних общественно–экономических формаций: рабовладения (когда человека можно было уничтожить как вещь), феодализма (когда человека можно было продать как вещь), капитализма (когда товаром становились главные сущностные силы человека). В контексте этой ретроспективы сохранение в обществе смертной казни есть исторический «атавизм» вещного отношения к человеку, а ее безусловное оправдание — типичный пережиток отсталой, неразвитой, негуманной морали. Вот почему сохранение, а тем более апология смертной казни оказывает на общественное сознание деморализующее влияние. Воспитание в вещной традиции, в том числе и законодательством, допускающим смертную казнь в «рекордном» числе уголовных статей, с неизбежностью приводит к угнетению человеческого в человеке, влечет за собой его социальную изолированность, разрывает отношения, уравнивающие, соединяющие людей, то есть те, которые названы К. Марксом «истинной общественной связью людей»[306]. По мнению К. Маркса, «уничтожение этой изолированности и даже частичная реакция, восстание против нее, являются настолько же более бесконечными, насколько человек более бесконечен, чем гражданин государства, и насколько человеческая жизнь более бесконечна, чем политическая жизнь»[307].

Выполнение этого условия — важнейшая предпосылка гармоничного личностного развития, так как «… первейшее из первых условий жизни человека — это другой человек. Отношение к другому человеку, к людям составляет основную ткань человеческой жизни, ее сердцевину»[308]. Оно является источником развития не только окружающих человека людей, но и его самого, определяет развитие его самосознания. Согласно классической формулировке К. Маркса «человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек»[309].

Осуществление и рефлексия подобных отношений закладывают основы нравственного сознания личности, передающего индивиду через нравственные чувства и понятия родовые человеческие ценности, ответственное отношение к себе, миру, другим людям. Созревание же нравственного сознания обеспечивает человеку подлинную свободу воли, по выражению Т. Ф. Михайлова, «способность изменять обстоятельства в соответствии с идеально представляемой целью»[310]. Оно является тем внутренним личностным регулятором и психологическим механизмом, который позволяет человеку подняться над обстоятельствами, ситуацией, а не только их познать и следовать им. В связи с этим уровень нравственного сознания индивида во многом определяет меру его личностной ответственности, в том числе и юридической.

Столь важное значение сознательного усвоения нравственных норм и категорий в регуляции законопослушного поведения людей связано с тем, что степень приобщенности к родовой человеческой сущности определяется «не количеством, объемом усвоенных общественных отношений, а прежде всего выбором и осуществлением главного, системообразующего отношения — отношения к людям и к каждому отдельному человеку»[311]. Лишь при опоре на нравственное отношение к человеку, при его безусловном принятии как абсолютной самоценности «безотносительно к какому бы то ни было заранее установленному масштабу»[312]возможна подлинно свободная, творческая целенаправленная надситуативная активность. Сохраняя институт смертной казни, уголовное право с неизбежностью, вступает в конфликт с нравственностью, перечеркивая абсолютную самоценность жизни.

Смертная казнь в принципе противна человеческой природе, социальной сущности человека именно потому, что она, оправдывая целесообразностью лишение государством человека жизни, в итоге ожесточает нравы человеческого сообщества, деформирует сознание его членов, в какие бы словесные одежды эта акция ни рядилась. Оглядываясь в далекую и близкую историю, можно утверждать: чем выше моральный уровень развития общества, чем полнее в общественной морали учитываются и воплощаются общечеловеческие ценности, тем терпимее и милосерднее это общество к своим членам, государство — к своим гражданам, тем реже проецируется общая социальная вина, связанная с несовершенством общественного функционирования, в личную ответственность субъектов права. И тем меньше в уголовном праве санкций, предусматривающих смертную казнь. Короче, чем моральнее закон, тем он милосерднее и справедливее к своим гражданам. Падение общественных нравов с забвением самоценности и самоцельности человека, как правило, сопровождается ростом освященных законом поводов для смертной казни. Законодательство в годы застоя — наглядный тому пример. Очевидное всем падение общественных нравов в то время сопровождалось столь же быстрым, сколь и безуспешным в борьбе с преступностью расширением числа статей, предусматривающих смертную казнь. Несостоятельность такой уголовной политики сейчас уже не подлежит сомнению. Она еще раз подтверждает тезис о социальной природе преступности, доказывает, что лечить «язвы» общества, предупреждать асоциальные эксцессы, санкционированные деформациями общественной морали, только правовыми средствами невозможно, неэффективно. Поэтому простым ужесточением карательных мер, в частности введением или расширением смертной казни в уголовном праве, проблема искоренения преступности (а это один из самых частых аргументов сторонников смертной казни) не решается.

Чтобы понять, в силу каких психологических причин и закономерностей это происходит, попытаемся рассмотреть реально достигаемый психологический эффект смертной казни по отношению к официально провозглашенным целям уголовного наказания.

Как известно, наказание не только является карой за совершенное преступление, но и имеет целью исправление и перевоспитание осужденных, предупреждение совершения новых преступлений как самим осужденным, так и другими лицами.

Уже перечисление целей наказания свидетельствует, что часть их, например, перевоспитание, в принципе недостижима. Смертная казнь не соответствует и цели частного предупреждения, рассчитанного на психологический эффект воздействия кары на самого субъекта преступления, так как в результате этого воздействия устраняется сам субъект. В этом случае ни с чем не сравнимые муки одиночного заключения в ожидании исполнения приговора приобретают значение бессмысленной дополнительной жестокости, а огромная продуктивная внутриличностная работа переживания, в ряде случаев несомненно ведущая к перерождению личности преступника в ситуации тяжелого кризиса предстоящего позорного ухода из жизни, насильственно и бесцельно обрывается. С этого момента эстафета страданий передается родным и близким казненного, чтобы для них уже не кончиться никогда. Эта перманентная душевная травма, способная искалечить психику и личность взрослых, для детей и подростков разрушительна фатально. «Шлейф» искалеченных судеб и «без вины виноватых» страдальцев — отличительный атрибут высшей меры наказания.

Но может быть карательный эффект смертной казни дает особый результат как средство общего предупреждения преступлений? Неумолимая статистика дает отрицательный ответ: введение смертной казни еще никогда и нигде не приводило к снижению как преступности в целом, так и тех видов преступлений, в отношении которых она должна была бы играть специальную предупредительную роль. Напротив, публикации последних лет показывают, что некоторые виды преступных деяний стали не только более частыми, но и еще более изощренными, жестокими, организованными. Так, на введение смертной казни за преступления против социалистической собственности, взяточничество преступный мир «ответил» сращиванием с правоохранительной и (государственной властью («мафия»)[313], то есть принял меры к нейтрализации возросшей цены риска. Изменился ли фактически сам риск разоблачения и, следовательно, предупредительный эффект смертной казни в пресловутые годы застоя? Думается, что нет! Для высокоорганизованной, могущественной, разветвленной, хорошо законспирированной мафии, бросающей вызов самим устоям социализма (например, «узбекское дело»), использующей нанятых юристов–профессионалов для разработки стратегии преступной деятельности с учетом имеющихся лазеек в законодательстве, скорее снизился. Подтвердился старый юридический трюизм, что главную предупредительную роль играет не жестокость, а неотвратимость наказания. Пока законодательство оставляет лазейки для «умелых», юридически хорошо осведомленных и организованных преступников, пока для них есть объективно высокие шансы избежать наказания или повлиять на судебное решение, смертные приговоры будут выноситься не самым опасным преступникам. «Козлами отпущения», принесенными в жертву так называемому общественному мнению, могут стать слабые, неполноценные личности, а то и просто подставные лица, преступно выбранные шкурной юридической карьерой для имитации действенности закона (ярким примером может быть «витебское дело»). В таких условиях надежно гарантировать социальную справедливость может только полная отмена либо резкое сокращение смертной казни. Высшая мера наказания — необратимое правовое воздействие. При несовершенстве правовой системы в целом иметь эту меру для общества нравственно разорительно. Посмертная реабилитация невинно осужденных на смертную казнь — необходимая правовая и нравственная мера, но она никогда не возместит морального ущерба, принесенного сознательным хладнокровным умерщвлением именем государства ошибочно осужденного невиновного человека.

Итак, как мера общего предупреждения преступности смертная казнь, во–первых, объективно неэффективна, вовторых, чревата высоким риском необратимых юридических ошибок или несправедливых судебных решений, чем отрицательно влияет на правосознание граждан, подрывая, с одной стороны, их доверие к закону, а с другой — закрепляя в правовом и нравственном сознании отсталые моральные нормы, обычаи, верования (например, восходящий еще к родовому сознанию древний принцип талиона, предписывающий смертью платить за смерть), то есть снижая в целом уровень правовой и нравственной культуры населения.

Есть и еще один аспект оценки смертной казни как меры общего предупреждения преступности: насколько нравственно воспитывать «в духе честного отношения к труду, точного исполнения законов и уважения к правилам социалистического общежития» одних на примере лишения жизни других? Попытка подойти к рассмотрению этого вопроса с позиции соотношения цели и средства немедленно высвечивает неблагополучие и по этому критерию. Может ли предупредительный и необходимый воспитательный эффект в принципе быть достигнут страхом? Насколько стоек он? Имеет ли существенные преимущества в правовом регулировании поведения перед более мягкими юридическими санкциями, не связанными с угрозой жизни? Исходя из данных психологической науки на все три вопроса придется ответить отрицательно. Чисто биологический страх, порождаемый угрозой лишения жизни, является проявлением безусловного рефлекса и вообще не относится к личностым регуляторам. Он действует по схеме: «устрашающий стимул — реакция», то есть на инстинктивном уровне при прямой и непосредственной угрозе жизни и лишь до тех пор, пока существует реальный стимул. Для формирования прочного обусловливания требуется собственный негативный опыт. Такой опыт приобретает, например, цирковой гимнаст, сорвавшись со снаряда и получив травму, у которого в соответствующей ситуации повторения трюка страх затем возникает непроизвольно. Понятно, что в отношении правовой угрозы смертной казнью такой чувственный опыт сформирован быть не может.

А как обстоит дело с действием страха на личностном уровне, насколько эффективен устрашающий пример приведения приговора о высшей мере наказания в исполнение для других граждан? Психологическая теория и социальная практика дают на этот вопрос однозначный ответ: такой пример малоэффективен. Связано это с тем, что для обыденного сознания страх смертной казни в отдаленной, потенциальной перспективе является обычно лишь «знаемым мотивом», то есть лишенным реальной смыслообразующей и побудительной силы. Во многом это определено тем, что здоровый, социально достаточно приспособленный человек, как правило, психологически хорошо защищен от сознания своей смертности, возможности преждевременного рокового исхода. Красноречивый пример — неизменный провал борьбы с вредными привычками, в частности, с курением, путем запугивания населения. И хотя при этом приводятся неопровержимые научные факты о резком возрастании у курящих заболеваемости раком легких, сердечно–сосудистой патологии и на каждой пачке сигарет запечатлены предупреждения Минздрава о вреде курения, эффект такого устрашения минимален. Каждый искренне верит, что именно он не попадет в роковую статистику. Многие вообще не задумываются о последствиях или активно отбрасывают дискомфортную мысль о неблагоприятном исходе, успокаивая себя низкой вероятностью события, применением мер, предосторожности. Иными словами, психологическая защита личности, не пропуская негативную информацию в сознание, «нейтрализует» страх, исходящий от потенциально угрожающего стимула даже при достаточной вероятности его реализации. Поэтому роль эффективного ситуационного регулятора страх приобретает только при исключительной жестокости, а главное — тотальности и неотвратимости карательных санкций.

Однако «плата» общества за такой тотальный перманентный страх сейчас хорошо известна: это всеобщий конформизм, нивелировка, деформация, а в некоторых случаях и разрушение личностей, извращение системы ценностных ориентаций, социальная пассивность и апатия индивидов, падение (вплоть до «одичания») нравов, снижение или утрата чувства личной ответственности и, как следствие, социальный застой и деградация человеческих отношений, ущербность духовной жизни общества. На этом фоне страх смертной казни может явиться причиной совершения более тяжких деяний, чтобы скрыть менее тяжкие преступления, предусматривающие смертную казнь. Возникают условия для эскалации социального зла.

Таким образом, применение смертной казни как устрашающей меры для предупреждения преступлений среди населения в силу психологических закономерностей ее восприятия индивидуальным обыденным сознанием малоэффективно. Реальный регулирующий эффект устрашения смертной казнью возникает в тех социальных условиях, плата общества за которые чрезмерно высока, так как сопровождается нравственной деградацией и в конечном итоге отчуждением субъектов права от государства, что расшатывает его основы.

В психологическом плане правовые меры борьбы с преступностью должны не столько устрашать, сколько неотвратимо лишать преступную деятельность личностного смысла, то есть всего того, ради чего преступление совершалось: денег, возможности их сохранить и «отмыть», использовать, передать другим лицам, а также достижения власти, почестей, социального положения и прочего.

Итак, как средство правового регулирования поведения людей смертная казнь малоэффективна и не пригодна для достижения целей наказания. Вместе с тем вне чрезвычайных обстоятельств, отчасти оправдывающих ее как временную меру, она сопряжена с рядом отрицательных влияний на общественное сознание, издержки которых порой превышают ожидаемый положительный результат. «Плата за страх» слишком дорогая, разорительная плата для общества. И если общество по уровню своего морального, экономического и политического развития не может в данный исторический период от нее освободиться полностью, то уже сейчас, при осуществлении правовой реформы в соответствии с духом идущей в стране перестройки общественной системы оно должно, обязано для своего же блага предельно ограничить сферу ее применения.

Во–первых, должно быть максимально сокращено число статей, санкции которых предусматривают высшую меру наказания. Исходя из общей перестроечной установки на всемерную гуманизацию социальных отношений и в соответствии с прогрессивными этическими концепциями и психологическими закономерностями, смертная казнь обязательно должно быть изъята из статей, предусматривающих ответственность за преступления экономического характера. Именно в них человеческая жизнь невольно получает меновую стоимость и измеряется величиной причиненного экономического ущерба, что морально недопустимо.

Во–вторых, должны быть предельно сужены обстоятельства, позволяющие ставить вопрос о применении высшей меры наказания. К таким обстоятельствам, в частности, может быть отнесено убийство «на почве кровной мести» или «на почве пережитков прошлого». В настоящее время в связи с успехами культурного развития и существенными позитивными переменами массового национального сознания эти обстоятельства потеряли прежнее политическое и правовое значение.

В–третьих, необходимо введение новых правовых институтов, позволяющих на основе привлечения смежных с юриспруденцией областей знания, в частности верифицированных данных судебно–психиатрической и судебно–психологической экспертных наук, надежно и дифференцированно оценивать меру ответственности субъекта преступления. Таким институтом в законодательстве многих стран является институт «ограниченной» или «уменьшенной» вменяемости, научная обоснованность и преимущества которого доказаны и в советской юридической науке[314]. Констатация судом «ограниченной вменяемости» в соответствии с данными, установленными экспертами, должна, как это имеет место в ряде зарубежных стран (ГДР, ЧССР, ВНР и др.), исключать применение смертной казни, но обязательно предусматривать лечение и психокоррекцию в специально предназначенных для этого местах лишения свободы. К категории лиц «ограниченно вменяемых» должны быть отнесены при определенных условиях субъекты преступления с психическими аномалиями различной природы (алкогольной, психопатической, органической, олигофренической и пр.), глубина личностных и интеллектуальных нарушений у которых не лишает их принципиальной возможности в целом отдавать себе отчет в своих действиях или руководить ими, но в то же время существенно ограничивает, лимитирует у них свободное волеизъявление и рефлексию. Именно эти лица в силу ряда болезненных особенностей своей психики склонны к легкой генерализации агрессии, застревают на обидах, ограничены в средствах продуктивного выхода из конфликтных и затруднительных ситуаций, то есть обладают рядом черт, которые вне целостного психопатологического контекста пограничных расстройств могут быть оценены как отягчающие ответственность обстоятельства. С учетом «ограниченной вменяемости» эти проявления в соответствии с их истинной природой должны быть квалифицированы поиному: преимущественно в плоскости психопатологии и патопсихологии, что должно влечь и иные юридические последствия.

Введение в уголовное право категории «ограниченной вменяемости» имеет и ряд других достоинств. Оно позволит суду с помощью эксперта–психолога и экспертапсихиатра максимально полно выяснить имеющие значение для дела субъективные обстоятельства: учесть особенности социализации и характер развития личности преступника, рассмотреть специфику этапов ее становления и возникшие деформации, оценить вклад в аномальный модус личностного и психического функционирования врожденной или приобретенной биологической патологии и социального неблагополучия. На основании соотнесения личностных и интеллектуальных возможностей субъекта преступления, динамического состояния его личности и психики с требованиями актуальной ситуации, внешними и внутренними обстоятельствами совершения преступных действий может быть сделан вывод об уровне регуляции криминального поведения, степени его произвольности и осознанности, а, следовательно, и о мере ответственности. При наличии психолого–психиатрических и юридических признаков ее существенного ограничения смертная казнь как мера наказания субъекту преступления вынесена быть не может.

Таким образом, данные психологической науки свидетельствуют, что на пути ужесточения законодательства цели предупреждения преступности и воспитания граждан в духе уважения к закону достигнуты быть не могут. Чрезмерная жестокость закона неизбежно приводит к таким сопутствующим моральным издержкам и психологическим просчетам, которые нарушают оптимальное функционирование личности, расшатывают основы нравственных отношений между людьми, отчуждая их друг от друга и от государства, атрофируя в них чувство милосердия и сострадания.

В лучшем случае такое положение порождает защитную отгороженность и пассивную покорность, в худшем — бессмысленное озлобление или тупое безразличие. Законопослушное поведение при этом во многом утрачивает свой подлинный нравственный смысл — перестает быть активным сознательным утверждением добра и отрицанием зла. На деле оно нередко низводится до «социальной мимикрии», уровня бездумного боязливого конформизма, омертвляющего общественную жизнь, препятствующего пробуждению нравственного сознания масс, их моральному возрождению. Выходу из затянувшегося социального анабиоза, порожденного страхом, могут способствовать гуманные законы, гарантирующие, в частности, и неприкосновенность человеческой жизни. А пока абсолютная самоценность этой жизни не возведена в правовой принцип не спрашивай, по ком звонит колокол.