Владислав Александрович, известно, что церковные деятели на протяжении веков высказывали различные точки зрения на правомерность применения смертной казни. Что бы вы могли сказать по этому поводу?

Вопрос о применении смертной казни был поставлен в самом начале бытия Русской Церкви — сразу после Крещения Руси, причем не на отвлеченно теоретическом уровне, а как актуальная проблема правовой политики государства. «Повесть временных лет» донесла до нас сюжет, беспримерный в истории средневековых христианских государств. «Владимир же жил в страхе Божием, — говорится в Летописи, — и сильно умножились разбои, и сказали епископы Владимиру: «Вот умножились разбойники; почему не наказываешь их?» Он же ответил: «Боюсь греха». Они же сказали ему: «Ты поставлен Богом для наказания злым, а добрым на милость. Следует тебе наказывать разбойников, но по проверке». Владимир же отверг виры и начал наказывать разбойников». Здесь требуется текстологическое пояснение. В подлиннике на месте слова «наказывать» стоит «казнити». Перевод верный. Славянское слово «казнити» обозначает в самом деле разные виды наказания, но поскольку в Древней Руси практически не применялось длительное содержание преступников в заключении, приходится сделать вывод, что наказанием, которое после принятия крещения перестал применять по отношению к разбойникам, а потом, по настоянию епископов, вновь ввел святой Владимир, была смертная казнь. Удивительный эпизод. Глава государства, князь, сознание которого преображено евангельской проповедью любви и милосердия, влагает карающий меч правосудия в ножны, а его духовные учители призывают его к политическому благоразумию: «Ты поставлен Богом для наказания злым. Следует тебе наказывать разбойников, но по проверке». Епископы, носители византийской правовой традиции, исходили в своем совете из многовекового опыта христианского государства, в котором нашла свое практическое разрешение коллизия евангельского учения о любви к врагам и естественного права общества на самозащиту, реализуемого через государство. Совет епископов был мудрым, и князь Владимир, обнаруживший в своем трогательном и святом порыве искренность христианского умонастроения, смиряется перед авторитетом духовных наставников, он не дает увлечь себя на путь, который грозил разрушением государственной структуры, на путь, которым, правда, уже не на поприще государственной политики, а в сфере религиозной и политической оппозиции шли средневековые ереси.

Вопрос о применении смертной казни обсуждался в русской публицистике на рубеже XV — XVI веков, правда, уже не в общей форме, а только в частном аспекте, зато ему дано было тогда серьезное богословское и государственно–правовое обоснование. Речь идет о споре между «нестяжателями», среди которых особый авторитет имел преподобный Нил Сорский, с одной стороны, и преподобным Иосифом Волоцким и его последователями — «иосифлянами», с другой. В этом споре затрагивались и исследовались разные вопросы: об аскетическом подвижничестве, о назначении монастырей, о монастырских земельных владениях, в частности и о мерах против распространения опасной не только для Православной Церкви, но и для Русского государства ереси «жидовствующих», увлекшей многих влиятельных государственных сановников и главу Русской Церкви Митрополита Зосиму. Преподобный Иосиф в своем знаменитом «Просветителе» пишет, что христианский государь, получивший власть от Бога, обязан охранять чистоту веры и предавать посягающих на нее еретиков «лютым казням и смерти». Ответом преподобному Иосифу явилось «Послание старцев вологодских монастырей против Иосифа». Составителями его были монахи — «нестяжатели», ученики преподобного Нила. В «Послании» «нестяжатели» различают еретиков «кающихся и свою ересь проклинающих» и некающихся. Первых Церковь Божия, как пишут они, «приемлет распростертыми дланьми, ибо грешных ради Сын Божий воплотися, прииде бо и спасти погибших», вторые же заслуживают заточения, но никак не смертной казни. «Нам же в новой благодати, — пишут они, — яви Владыка христолюбивый союз, еже не осуждати брату брата, о том единому Богу судити согрешения человек». Церковные историки дают разные оценки позициям «нестяжателей» и «иосифлян». В их оценках, конечно, учитывается весь комплекс обсуждавшихся в этом историческом споре проблем, а не только вопрос о наказании еретиков. Во всяком случае, нельзя не видеть, что своя правда или, лучше сказать, часть правды была за той и другой позицией. «Нестяжатели» отстаивали чистоту и бескомпромиссность евангельского идеала, но всю бездну сложностей, которые стоят на пути его реального воплощения в жизнь в рамках социума, «иосифляне» видели отчетливей; они не слагали с себя ответственности за государственное и общественное бытие народа.

Вопрос о применении смертной казни особенно остро обсуждался в русской печати конца XIX — начала XX века. В полемике участвовали и широко известные религиозные мыслители Вл. Соловьев, Н. Бердяев, В. Розанов, С. Булгаков (впоследствии протоиерей), и богословы, и церковные публицисты. Высказывались разные точки зрения. Диаметральное расхождение в практических выводах о правомерности применения смертной казни у авторов, стоящих на почве одного христианского мировоззрения, — расхождение, наблюдаемое на протяжении веков, говорит о том, что этот вопрос упирается в исключительно трудную диалектическую проблему общего характера — проблему соотношения евангельского учения, с его абсолютными духовными и нравственными ценностями, и реальности несовершенного общества, которое остается несовершенным, греховным и тогда, когда как государственное целое провозглашает свою приверженность христианским идеалам. Этот вопрос упирается в антиномическую природу такого явления, как «христианское государство».

Во вневероисповедном или иноверном для христиан государстве антиномическая острота проблемы для христианского сознания смягчается: в таком обществе Церковь не несет ответственности за государственную политику — но только смягчается. По существу же, проблема остается, ибо каждый член Церкви, являющийся одновременно гражданином государства, такую ответственность несет; полностью освободить свое отношение к смертной казни из–под суда своей христианской совести он не может.

Как соотнести различные точки зрения на смертную казнь с учением Ветхого и Нового Завета — Священными Книгами Христианской Церкви?

Ветхий Завет переполнен обстоятельными правовыми предписаниями, касающимися не только Храма и богослужения, но и семейных, имущественных отношений, а также уголовной ответственности за преступления. Такие ветхозаветные книги, как «Второзаконие» или «Левит» — это своего рода юридические кодексы. И смертная казнь в виде побиения камнями предусматривается ветхозаветным «уголовным кодексом» за самые разные преступления. Например: «Кто из сынов Израилевых и из пришельцев, живущих между израильтянами, даст из детей своих Молоху, тот да будет предан смерти: народ земли да побьет его камнями» (Левит 20, 2). Так обстоит дело с Ветхим Заветом.

Но предписания Ветхого Завета обязательны для христиан лишь в той мере, в какой они не расходятся с учением Нового Завета. Большая часть богослужебных, обрядовых, гражданско–правовых, уголовных предписаний Ветхого Завета утратила силу в Христианской Церкви. Основатель Церкви Иисус Христос не учит Своих учеников казнить смертью за преступления. Более того, Своим ученикам Он заповедал: «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены, прощайте, и прощены будете» (Евангелие от Луки 6, 37). Что же касается государства и его насильственно–принудительных мер, применяемых для защиты общественных интересов и прав, то, по слову ученика Христова апостола Павла, «всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению; а противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее; ибо начальник есть Божий слуга тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое.» (Послание апостола Павла к римлянам 13, 1—4).

До тех пор, пока христиане были бесправным подданными, а начальниками, «носящими меч», могли быть лишь язычники, для христианского сознания не возникало мучительной коллизии. Но она встала перед ним, когда Римская империя стала христианской державой. Эту коллизию переживал и просветитель Руси святой Владимир — «начальник», «носящий меч», и одновременно христианин, призванный не судить, не осуждать, а прощать и любить врагов.

Скажите, отец Владислав, обсуждается ли вопрос о лишении жизни по приговору суда в современной церковной литературе?

Этот вопрос широко обсуждался в церковной печати начала века. Тогда выходило много повременных (периодических) церковных изданий, в которых находилось место и для выражения церковной позиции по самым разным общественным проблемам. В наше время из–за дефицита бумаги церковная печать сосредоточена исключительно на церковной и, пожалуй, еще миротворческой тематике.

А в академической церковной среде, среди священнослужителей и верующих людей?

Вопрос о смертной казни и важен, и актуален, и глубок. Поэтому он не может не обсуждаться и в академической церковной среде, и в кругах духовенства, и среди верующих мирян — людей разных профессий. При этом высказываются неодинаковые точки зрения. Традиции, восходящие к «нестяжателям» и к «иосифлянам», сохраняются в Русской Церкви в основе своей до наших дней. Это естественно, ибо Церковь причислила к лику святых и преподобного Нила Сорского и преподобного Иосифа Волоцкого, признав относительную правду того и другого.

Как Вы сами относитесь к смертной казни?

Мне затруднительно дать на этот вопрос вполне однозначный ответ типа «хорошо отношусь» или «отношусь плохо». Для трезвого, убедительного и взвешенного суждения требуется серьезная профессиональная компетентность, которой я не имею. Могу лишь высказать некоторые соображения.

Государство имеет и обязанность, и право исполнять функцию социальной защиты теми средствами, которыми оно. располагает и которые оно считает адекватными. Применение смертной казни представляется самым печальным из этих средств, свидетельствующим о серьезном неблагополучии в обществе. Да, государство не может исключить из своего уголовного кодекса этой тяжкой меры, если оно не находит иных возможностей для поддержания общественного порядка, своей безопасности и безопасности граждан. Но по масштабам применения смертной казни, более того, уже по самому факту ее применения можно судить о степени духовного, нравственного нездоровья общества, хотя, конечно, абсолютно здоровым никакое общество и–никакое государство никогда не бывало и быть не может, ибо всякое государство существует на земле, а не на небе.

Для христианского сознания вопрос о применении смертной казни получает особую остроту, пожалуй, даже не со стороны участи осужденного, а со стороны совести тех, кто эту казнь исполняет. Человек смертен. Его земная жизнь имеет свои пределы; рано или поздно, естественным образом или насильственно она неизбежно обрывается. Погибая, безвинно или по справедливому приговору суда, человек этой гибелью совести своей уже не отягощает. Не он отнимает жизнь у себя. Иначе обстоит дело с совестью тех, кто несет ответственность за лишение жизни. Человеческая жизнь — дар Божий; и лишение ее не только через самоубийство и преступное убийство, но и на законном основании не может быть актом, безразличным для совести всех, ответственных за это лишение. Крайне широко распространение этой ответственности: воля общества, поддерживающего применение смертной казни, воля законодателя, приговор суда, «труд» исполнителей–палачей — смягчает переживание этой ответственности, успокаивает совесть, но вполне освободить ее от бремени вины не может.

В современном цивилизованном праве всякое наказание преследует цель исправления преступника, нравственного воздействия на него, что соответствует и христианским принципам. Уже одно то обстоятельство, что в случае применения смертной казни эта цель недостижима: нравственное воздействие на осужденного не может простираться далее приведения приговора в исполнение — говорит о бесспорной исключительности этой карательной меры, о ее несопоставимости с другими видами наказания.

Что же остается? Возмездие? «Око за око» и «зуб за зуб»? Но современное правосознание, за которым стоит двухтысячелетняя христианская история, переросло этот ветхозаветный принцип. Устрашение? Чтобы другим неповадно было? Соображение это не лишено практического смысла, но унизительно для человеческого достоинства. При такой лотке гражданин рассматривается как потенциальный преступник. И наконец, защита общества от преступника. Что ж, если нет иной возможности защититься от пойманного преступника, то, видимо, правомерно и применение против него исключительной меры. Но действительно ли нет иной возможности эффективной защиты? Вот вопрос, который законодателю следует трижды взвесить, прежде чем принимать решение.

Из современной печати известны факты судебных ошибок при решении дел, по которым выносились смертные приговоры. Эти трагические случаи потрясают. Трудность, если не невозможность гарантировать абсолютное исключение таких судебных ошибок и их непоправимость, должна побуждать к предельной осторожности в подходе к вопросу о применении смертной казни.

Что Вы можете сказать о таинстве покаяния и отпущения грехов? Было ли это действие обязательным для осужденных на смертную казнь до революции? Как обстоит дело сейчас? Стоит ли, по Вашему мнению, вернуться к этому обряду для желающих?

Таинство покаяния, по православному учению, — это священнодействие, в котором исповедующий перед священником свои грехи получает через священника прощение от Бога. Залогом прощения грехов является искренность раскаяния кающегося. Взрослые христиане не допускаются до Причащения без покаяния. Эти два таинства взаимосвязаны. Для православных христиан исповедь, или покаяние, является насущной религиозной потребностью; без покаяния немыслима нормальная духовная жизнь. В старой России приговоренный к смертной казни непременно имел возможность получить предсмертное утешение — в камеру к нему приглашался священник для исповеди и Причащения. Сделать это вновь доступным для осужденных на смертную казнь было бы актом подлинной гуманности.

Отец Владислав, Вы преподаете каноническое право. Что это такое?

Каноническое право — это дисциплина, в которой систематически излагается право, регламентирующее внутреннюю жизнь Церкви в ее общинно–институциональном аспекте, а также взаимоотношения Церкви с другими общественными союзами религиозного или политического характера.

Другое название науки — церковное право. Для большинства русских канонистов термины «церковное» и «каноническое» право — синонимы. Но на Западе принято эти дисциплины различать. Под каноническим правом (jus canonicum) подразумевается все то право, которое заключено в канонах — церковных правилах, свод которых сложился в Византии в IX веке, а на Западе продолжал восполняться и после отделения Католической церкви, независимо от их содержания. Ряд западных канонов регулирует отношения, лежащие в области гражданского и государственного права. А церковное право (jus ecclesiasticum) на языке западной юридической науки — это совокупность всех правовых актов, регулирующих церковную жизнь, независимо от их происхождения, будь то каноны, постановления поместной церковной власти или государственные законы. Иными словами, каноническое право определяется по законодателю — церковная власть, а церковное право — по предмету — церковные правоотношения. Некоторые из русских канонистов, в частности профессор Н. Суворов, придерживались западной терминологии.

Предусматривает ли каноническое право какие–либо виды наказаний?

Как и всякое право, каноническое право предусматривает санкции по отношению к нарушителям установленного порядка. Но особенность этих санкций, в сравнении с уголовным светским правом, во–первых, та, что применение их не опирается на физическое принуждение, на насилие; а во–вторых, даже самые тяжкие из них применяются прежде всего ради духовной пользы самого нарушителя церковных законов — грешника. Основные виды наказания для духовенства — временное запрещение в священнослужении или совершенное извержение из сана, а для мирян — отлучение от причастия на разные сроки в зависимости от тяжести содеянных грехов и внутреннего состояния души грешника.

Есть ли в каноническом праве наказания, которые можно сопоставить со смертной казнью?

Тягчайшее церковное наказание — анафема, полное отлучение от Церкви, которое может быть в некотором отношении сопоставлено со смертной казнью в уголовном светском праве. Но необратимость, присущая смертной казни, не свойственна анафеме самой по себе, ибо она налагается для того, чтобы помочь тяжкому грешнику «в сознание истины приити». Покаяние и ему открывает путь к восстановлению церковного общения. В истории, правда, бывали не раз случаи, когда анафеме подвергались преступники, которые по суду гражданской власти приговаривались к смертной казни. Но опять–таки необратимость кары проистекала и тут из приговора светского суда.

Благодарю Вас, Владислав Александрович, за участие в нашей дискуссии.

Беседу вела Т. Парфенова