Господа члены Государственного Совета. Я сознаю, что беру на себя серьезную обязанность, выступая перед Государственным Советом защитником законопроекта об отмене смертной казни. Я предвижу то, что скажут члены Государственного Совета: несколько лет тому назад в 1902 и 1903 гг. Государственный Совет обсуждал новый проект Уголовного Уложения. Редакционная комиссия подробно изложила вопрос о смертной казни и представила свои соображения, почему бы Россия, которая, начиная с XVIII века, шла по направлению ограничения смертной казни, гИ>гла бы принять исключение таковой из лестницы наказаний.

Редакционная комиссия находила возможной отмену смертной казни; но Государственный Совет не примкнул к предположению редакционной комиссии, и смертная казнь в Уголовном Уложении осталась. Что же произошло с тех пор в России? По России пронесся революционный смерч, и эта революционная буря еще не кончилась. Вся Россия покрылась целою сетью страшных преступлений. Убийства залили кровью окраины и центры. Что же скажут мне теперь члены Государственного Совета? Три года назад при мирном состоянии края мы, рассматривая Уголовное Уложение, отказались от отмены смертной казни: какие же могут быть основания в настоящее бурное время к отмене ее и даже к рассмотрению этого вопроса в Государственном Совете? Да, отвечу я на это, буря пронеслась над Россией, буря сильная, и тем не менее я позволю себе утверждать, что есть полное основание для того, чтобы и рассмотреть этот вопрос и отменить смертную казнь.

Прежде всего, не могу не остановиться на том, что мы рассматриваем теперь проект закона, прошедший уже одно учреждение, один центр законодательной власти, Государственную Думу, которая единогласно высказалась в лице 330 участвовавших в его рассмотрении представителей народа за отмену смертной казни и, следовательно, Государственный Совет не может уклониться от рассмотрения проекта.

Нельзя не обратить внимание на это единогласие лиц разных воззрений, людей, пришедших с разных концов России, принадлежащих к разным классам общества. Они единогласно высказались по этому вопросу. Не можем же мы, господа, не задуматься над этим единогласием. Нельзя не согласиться, что представители России, представители громадного числа русских людей сознательно отнеслись к необходимости отмены смертной казни и что это достаточный повод для пересмотра того, чего не сделали мы в 1903 году. Есть и другое основание, почему мы можем коснуться этого вопроса. Сила и значение вопроса о смертной казни в России теперь совсем иные, чем тогда. С 1866 года по 1903 год во всей Российской Империи, причисляя сюда и окраины, как указывают статистические данные, количество смертных казней ежегодно не превышало 15, а ныне? За пять месяцев 1906 года по сведениям, которые я черпаю из книги, изданной Гернетом, в Российской Империи было произнесено 180 приговоров и казнено 90 (человек. — О. Ш.). Я думаю притом, что это число неполно, потому что сведения, очевидно, недостаточны. В эту цифру не вошли, например, все те расстрелы, которые имели место без суда. Тут речь идет только о приговорах судебных. Значение вопроса становится иным, когда в год более 200 жизней прекращаются в России; значение смертной казни стало иное. Наконец, не могу не прибавить, что несправедливость не отмененная не делается вследствие этого справедливостью.

Я 40 лет с кафедры говорил, учил и внушал той молодежи, которая меня слушала, что смертная казнь не только нецелесообразна, но и вредна, потому что в государственной жизни все то, что нецелесообразно, то вредно и при известных условиях несправедливо. И такова смертная казнь. С теми же убеждениями являюсь я и ныне пред вами, защищая законопроект об отмене казни.

Говорить подробно о тех доводах, которые приводились против смертной казни, я не буду. Литература по этому вопросу весьма обширна. Нет ни одного соображения, по которому писавшие не высказывались бы всесторонне, и едва ли найдется среди Государственного Совета хотя бы один член, который не думал бы об этом вопросе, обсуждая его с различных сторон.

В разосланных нам материалах отпечатаны объяснения редакционной комиссии; значит, в вашем распоряжении имеются все те доводы и мотивы, которые в 1881 г. редакционная комиссия высказывала по вопросу об отмене смертной казни. Поэтому я позволю себе остановиться только на некоторых существенных и наиболее важных доводах, приводимых в защиту смертной казни. Так, еще недавно говорили нам, что смертная казнь не может быть устранена из государственного карательного арсенала, потому что государство должно охранять жизнь своих верных слуг, которые из–за угла, на посту, при исполнении своих обязанностей убиваются во всех местностях России. Поэтому смертную казнь считают необходимой для охраны государственного спокойствия. Раскрывая скобки и разбирая довод о том, что смертная казнь безусловно нужна для охраны должностных лиц, мы увидим, что в нем и кроется то единственное основание, на котором укрепились защитники смертной казни, — ее устрашительность. Выкиньте ее из арсенала карательных мер, говорит этот довод, и опасность возрастет, безопасность будет поколеблена и невозможно будет справиться с массой преступлений, которые тогда начнут совершаться. Я не буду указывать, сколь мало жизнь подкрепила то предположение, будто смертная казнь устрашает, будто смертная казнь есть задерживающий элемент для преступников. Ознакомясь с объяснениями редакционной комиссии, конечно, господа члены Совета обратили внимание и на те примеры, которые приведены в них из громадной литературы вопроса. Я позволю себе сделать одно напоминание. После того, как мотивы редакционной комиссии были изготовлены, одна страна совершенно отменила смертную казнь. Это Италия, отменившая казнь в 1890 г., та Италия, в которой ежегодные убийства в пропорциональном отношении к числу жителей всегда составляли огромное количество. Какие же последствия отмена смертной казни имела для нее? Позволю себе цитировать одного выдающегося криминалиста — Энрико Ферри, добросовестность трудов которого в этом отношении трудно заподозрить. В заметке, помещенной в сборнике Гернета, он говорит, что в Италии, как в Голландии и Бельгии, после отмены смертной казни число убийств не только не увеличилось, но постепенно продолжало уменьшаться. Значит, и предположение, что смертная казнь была задерживающим средством, вовсе не подтвердилось. Но зачем ходить так далеко; мне кажется, что эти доказательства мы можем почерпнуть из нашей истории. Я не буду углубляться ни в далекие Елизаветинские времена, ни во времена Императора Павла I, который в указе 1799 г. всенародно заявил, что смертная казнь отменена по нашим государственным законам. Я беру гораздо позднейшее время: по Своду Законов издания 1832 г. — в царствование Императора Николая I — смертная казнь, если не ошибаюсь, на основании статьи 17, устанавливалась в трех случаях: по 1 пункту — за мятеж и измену, но только при одном условии, если они ведались верховным судом, т. е. таким, который каждый раз учреждался по особому Высочайшему повелению; по 2 пункту — как наказание за карантинные преступления; и, наконец, по 3 пункту — за преступления, совершенные в военное время и наказуемые по полевым законам, и только.

Количество преступлений, за которые мог быть вынесен смертный приговор по Уложению 1845 года, несколько возросло, но тем не менее ввиду постановления судебных уставов в первоначальной редакции 236 статьи возможность применения смертной казни была весьма ограничена, так как гражданские лица могли наказываться по закону военному лишь в местах, объявленных на военном положении, и только за преступления, поименованные в Высочайшем указе. Мы не знали смертной казни, таким образом, ни за убийства, ни за квалифицированные поджоги, ни за другие преступления. Далее, мы хорошо знаем, что наши тюрьмы, наши каторги, ссылка и арестантские роты благоустройством не отличались и воспитательного влияния не имели, а, наоборот, имели прямо развращающее влияние. А между тем статистика показывает, что процент преступности в России и процент преступности в западноевропейских державах — Франции, Англии и Германии — не различался существенно, и оказывается, что Россия не стояла на первом месте, как следовало бы ожидать. Поэтому нельзя возлагать надежды на смертную казнь, стремясь к уменьшению числа преступлений. Рост преступлений, их уменьшение или увеличение управляются более важными законами социальной жизни того или иного государства. По–видимому угроза смертной казнью имеет мало задерживающего значения. Я позволю себе кратко остановиться на психологическом объяснении этого явления, приводимом во всех исследованиях о смертной казни. Угроза неминуемою смертью, которая стоит недалеко и висит, как топор над головой, еще может влиять на человека, но и то не всегда, и нельзя думать, чтобы эта угроза могла безусловно остановить человека в чем–либо. Кто не преклоняется перед самоотвержением воина, во время боя идущего на верную смерть. Разве откажется какой–нибудь ординарец, когда он послан для исполнения своего долга, проехать через место, где 99 шансов быть убитым? Он, может быть, не сочувствует целям войны, не сочувствует режиму, который послал его на поле битвы, но, верный своему долгу, своему знамени, идет на верную смерть, не боясь ее. Два предшествующих оратора уже указали на христиан; как не вспомнить благоговейно чтимых светочей христианства, которые шли на смерть, славословя Того, за Кого они проливали кровь. Разве они не вызывают нашего благоговения? Укажу на наших сектантов, самосожигателей, которые себя и своих детей приносили по религиозным заблуждениям в жертву Богу жизни и равнодушно шли на смерть. Но религиозный фанатизм стоит рядом с политическим. Вероятно, среди лиц, ныне совершающих тяжкие преступления, есть много таких, которые только прикрываются политическим фанатизмом, но есть между ними и люди, которые отдаются целиком той идее, которую они считают правильною. Разве фанатизм политический не делает из человека то же самое, что делает фанатизм религиозный, разве такой человек не отдается целиком идее, которой он служит, даже в тех кровавых делах, которые он совершает под ее влиянием? Он идет так же исполнять свой долг, как идет воин на поле сражения. Угроза казнью не удержит преступную руку, если она идет на преступное дело под влиянием политического фанатизма.

Если же мы перейдем к тому, что нас теперь интересует, т. е. к смертной казни, применяемой по суду, то мы увидим, что задерживающий мотив — угроза смертью — становится еще более слабым. Тот, кто идет на преступление, не может не учитывать шансов на то, что он не попадется. Большинство преступников думает, что преступление не будет открыто или не будет достаточно улик для того, чтобы изобличить преступника, что его не поймают, что его не приговорят к смертной казни, а затем еще есть шанс на помилование. Нам, криминалистам, хорошо известно, что такие соображения вовсе не пустые слова. Стоит сопоставить в какой угодно стргне количество совершенных убийств с числом последовавших и действительно исполненных приговоров, чтобы сказать, что применение смертной казни к преступнику, учинившему деяние, ею угрожаемое, — это 1 шанс на 100. Вот довод, на основании которого я говорю, что смертная казнь средство нецелесообразное, а потому и вредное в государственной машине.

Не останавливаюсь на тех аргументах, что нельзя мертвецу вернуть жизни, хотя бы он и оказался невинным; что смертная казнь наказание неуравнительное, потому что приходится назначать одну и ту же смертную казнь три различных оттенках виновности.

Вот почему я и повторяю, что смертная казнь есть наказание нецелесообразное и несправедливое. Но на это говорят — очень может быть, что смертная казнь не нужна, что она будет выкинута из кодексов, но не теперь; нужно подождать, пока окончатся кровопролитие и восстание и настанет царство свободы и мира. За последнее время в России сильно пошел в ход афоризм фельетонного болтуна Карра о том, что смертную казнь можно бы отменить, но пусть начнут господа убийцы. Этот афоризм охотно принимают в нашем современном обществе за полноценную монету, никто не хочет испытать ее лигатуру, а иначе они бы увидели, что она не годится и для самого плохого билона. Оказывается, что эта фраза не столько орудие для защиты смертной казни, сколько, наоборот, говорит против смертной казни. Это позорное признание государства, что оно ставит себя наравне с убийцами, довело нас до того, что не какой–нибудь социал–революционер или социал–демократ, но мирный буржуа, профессор Гейдельбергского университета Еллинек в своем письме, помещенном в сборнике Гернета, о том, как ему представляется современная Россия, высказывает следующие мысли, которые, думаю, каждый русский прочтет с глубокой скорбью. «Вряд ли в каком–нибудь государстве заветы гуманности так беззастенчиво попираются, как в России, где одна часть населения занята лишь мыслью, как бы истребить другую, и где управляющие и управлямые одинаково сбагрены кровью». Да и действительно, как сопоставлять то, что не может быть сопоставлено? Как сопоставить преступление с актом государственной деятельности, с актом правосудия? Кто должен начать, преступник или государство? Ведь это похоже на прекращение спора детей между собой, когда отец или мать говорят им: кто поумней, тот и перестанет первый. Но если сопоставлять убийство и смертную казнь, то несомненно, что государство скорее должно перестать, чем преступники.

Я повторяю, говорю все это потому, что к афоризму Капра так часто прибегают. В каждом убийстве и в каждом исполнении смертной казни есть два фактора: с одной стороны, виновный или применитель наказания, с другой — тот, кто страдает. Я беру убийство. Что испытывает убийца, когда бросает бомбу, режет ножом, стреляет из пистолета? Нужно быть очень закаленным злодеем, чтобы без внутреннего содрогания, без мучений, без угрызения совести пойти на кровавое дело; преступник не может не думать о возможности попасть под суд. И вся эта внутренняя борьба значительно изменяет психическую физиономию убийцы в то время, когда он посягает на свою жертву. Совершенно в другом положении находится исполнитель строгого закона. Со спокойной совестью, может быть со спокойным сердцем, сознавая весь долг, который лежит на нем как на судье, исполняет он веления непреклонного закона, подписывает смертные приговоры. У него нет волнений и страдания от совершаемого акта, он, может быть, не думает, что его приговор есть повеление лишить дыхания жизни, лишить того, что Творцом вложено в каждого человека. Подписав приговор, он, может быть, возвращается спокойно к своей домашней жизни, к семейным занятиям, может быть, к удовольствиям. Он исполнил долг и обязанность! Но можно сказать многое против хладнокровного, спокойного лишения жизни ближнего, хотя бы и в силу закона.

А положение палача, картинно называемого русским народом «мастером заплечных дел», т. е. мастера, технически знакомого со всей обстановкой своего ремесла, и какого ремесла — лишения жизни людей? Достаточно известно, с каким отвращением народ смотрит на палача. Только в наше неврастеничное время можно себе представить, что находятся люди, добровольно принимающие на себя эту обязанность.

А жертва убийства? Сама жертва при убийстве, конечно, может мучиться, может страдать, если рана не была смертельна, если физическая боль продолжалась довольно долго. Но там, где убийство было наповал, где смерть наступила немедленно, страдания прекращаются скоро. Теперь представьте себе положение осужденного. Один из моих предшественников указал на человека, который хладнокровно относился к тому, что ему готовилось, и шел совершенно спокойно на смертную казнь. Но не все таковы. Ряд уголовных дел может показать, что бывали явления другого рода. Попробуйте на минуту перенестись в положение осужденного, когда приговор утвержден, когда просьба о помиловании не принята, когда нет более выхода, когда человек считает дни, часы и, наконец, минуты, которые осталось жить ему, здоровому человеку, и по истечении которых прекратится его жизнь по воле непреклонного закона, карающего за преступление. В эту минуту человек действительно переносит такие страдания, которые заставляют забыть об его преступлении[174].

Пойдем на эшафот. Ныне, когда смертная казнь перестала быть публичной, положение казнимого преступника стало хуже. Человек, умирающий за идею, мог порисоваться перед публикой, найти в толпе поддержку. Теперь же другой порядок казни. Если осужденный переносит казнь спокойно, все проходит без последствий, но если на эшафоте он начнет просить, молить, целовать руки у тех, которые его ведут под виселицу, каково впечатление этой смерти беззащитного?

Если же наказуемый сильный человек, если под угрозой смерти силы его удесятерились, если на эшафоте начинается борьба? Ведь иногда пяти, шести человек недостаточно для того, чтобы избить, искалечить преступника и изнеможенного поставить под виселицу. Весьма недавно было опубликовано и осталось неопроверженним такое именно известие. Если бы мы применили понятия Уголовного Уложения к подобным поступкам, то можно было бы сказать, что такое лишение жизни осужденного — квалифицированное убийство. Люди истязают и мучают этого обезоруженного человека, чтобы лишить его жизни. Неужели и это ничего не говорит против смертной казни? Возвращаясь опять к афоризму Карра, я бы сказал, надо начать государству, потому что функции государства таковы, что оно должно воспитывать в народе уважение к личности, свободе, а этого нет при исполнении смертной казни.

Если таково положение вопроса о смертной казни вообще, то еще хуже положение смертной казни у нас в России, в том виде, в каком мы ее застаем теперь. Все то, что говорится против нее при нормальном порядке вещей, удваивается и утраивается при том порядке, в котором казнь исполняется теперь у нас; ибо она исполняется не в общем порядке, на основании непреложных законов, которыми твердо управляется Российская Империя, а на основании законов временных, установленных на год, на два, а действующих долгие годы. Смертная казнь применяется при действии положений об усиленной и чрезвычайной охране или по военному положению в силу 279 статьи Свода Военных Постановлений, так что к смертной казни могут быть приговорены и за умышленное убийство, и за изнасилование, и за грабеж, и за разбой, и за умышленные поджоги. Присутствующие здесь юристы пусть скажут, равноценны ли эти преступления и пусть прикинут уголовную их стоимость. Здесь и убийства, за которые грозит закон бессрочной каторгой, и грабежи, которые по новому Уложению влекут за собой тюрьму. Во всех этих разнообразных случаях одинаково применяется смертная казнь, и это понятно, ибо военное положение писалось для военного времени, для действий в виду неприятеля и во время борьбы с ним, когда и маленькое преступление может стать чем–то большим и важным. В 1903 году было Высочайше утверждено новое Уголовное Уложение, введенное в силу 10 июня 1904 года по отношению к государственным преступлениям. В силу этого, если даже было бы совершено такое тягчайшее преступление, как посягательство на жизнь Государя Императора, Императрицы, или Наследника престола, тем не менее, по ст. ст. 55, 57 и 58 этого Уложения, нельзя предавать смертной казни молодых преступников от 14 до 21 года, т. е. несовершеннолетних; лицо старше 70 лет также не может попасть на виселицу. Что же касается лиц женского пола, то и помимо этих условий, только совершив деяния, предусмотренные статьей 99 Уложения, т. е. посягнув на жизнь Государя Императора, могут они быть повешены. Теперь же мы видим, что сплошь и рядом вешают и расстреливают юношей моложе 21 года, женщин. Я не верю, хотя и неопровергнутым правительством, газетным сведениям о том, что были казненные моложе 17 лет, но казни несовершеннолетних несомненны. Что может быть ужаснее того произвола, когда генерал–губернатор может по своему личному усмотрению за то же самое преступление одного казнить, а другого, не предавая суду, выслать, основываясь на военном положении, и когда в 24 часа можно окончить все расследование и суд за сложное преступление? Мы, юристы, все хорошо знаем, что такой суд скорый несправедлив. Мы полагаем, что при каждом преступлении должно быть справедливое расследование, без чего неизбежно громадное зло, так как при скорости рассмотрения нет средств для справедливого решения суда. Ведь был такой случай, что вместо одного брата был казнен другой.

Поэтому я имею смелость ходатайствовать перед Государственным Советом о принятии законопроекта об отмене смертной казни. При этом я не хочу входить в детали вопроса, ибо теперь нам важно решить только общий принцип. Особо же избранная комиссия обсудит проект, внесенный из Государственной Думы, конечно, в пределах нашей компетенции, установленной Основными Законами… Заканчивая мою речь, я позволю себе сказать еще следующее. Ходатайствуя об отмене смертной казни, я и мои единомышленники, которых, надеюсь, будет довольно много, не говорим, что те деяния, которые обложены смертною казнью, останутся без всякого наказания й что виновные в них перестанут быть преступниками. Убийства и тяжкие злодеяния останутся таковыми и при отмене смертной казни, когда за них будут ссылать в каторгу или на поселение. Я верю, что несмотря на все попытки растравить и возбудить русский народ на кровь и злодеяния, он не поддастся этим волкам в овечьей шкуре. Я верю, что в русском народе не утратились нравственные основы любви к ближнему, что он не забыл заповеди Того, Кто на кресте молился за своих врагов. Русский народ не пойдет за теми, кто зовет на погромы и разрушения. Но если бы эта вера моя оказалась неосновательной, ложной, то и тогда я позволил бы себе одно: обратиться к Всеблагому Подателю жизни, чтобы он взял и меня отсюда, из этой юдоли вражды и ненависти, но никогда не пойду в тот стан, который требует крови и жертв.