«Не надо быть пророком, чтобы сказать, что недалеко то время, когда смертная казнь исчезнет из уголовных кодексов».

В 1902 году проф. Таганцев снова повторил слово, в слово свое предсказание. А через три–четыре года, потоком полилась кровь казненных, и за последние два; года убито на законном основании почти втрое больше числа верстовых столбов от Москвы до Петербурга., Предсказание не сбылось. Где же ошибка? Предсказатели, неверно ли оценили факты и произвольно заключили от? них к будущему, или прогресс науки мнимый: в ее изысканиях о смертной казни допущены логические ошибки, подчеркиваемые теперь кровавыми чернилами сухим учителем — жизнью? Нет, наука не виновата в несбывшихся мечтах благородных предсказателей. В течение 143 лет со времени издания «О преступлениях и наказаниях» Беккариа она трудилась над разрешением проблемы неутомимо, честно, с борьбой и сделала все, чтобы разрушить, эту «последнюю, важную позицию» варварского уголовного права. И, думается, нового здесь сказать уже нечего. Просмотрите речи в нашей Государственной Думе, во; французской палате — в них нет ничего, что не было бы. уже сказано с трибуны или в печати. В области теоретической оценки этого вида наказания все измерено, взвешено и определено. Логика исчерпала свои средства, и, тем не менее, смертная казнь продолжает свое очевидно антилогическое существование. Не логика, следовательно, является законом развития и смерти этого «гнусного» учреждения. Вот почему, между прочим, нельзя упрекать и наших предсказателей за их несбывшиеся предсказания: в руках ученого и философа есть единственное средство познать и оценить явление — логика. Но ей–то и не поддается смертная казнь.

В своем классическом исследовании проф. А. Ф. Кистяковский подчеркивает, что смертная казнь до сих пор сохраняется в законах и в практике потому, что еще не угасли окончательно те элементу и силы, которые ее создали и питают. Каковы эти силы, он с полной определенностью установил для времени, предшествующего его работе. Это — рабство в той или другой форме, привилегии меньшинства, усугубляемые помилованием, снисхождением судьи вследствие кастового пристрастия, господством духовенства и т. д., словом, обобщая содержание исследования в выражениях самого же автора, Те учреждения, которые ценность жизни одних — меньшинства — подымают высоко, жизнь же других — большинства — ценят дешевле жизни кролика, зайца, голубя, куропатки. Таким учреждением у нас, так сытно питающим смертную казнь в XX веке, является государство в русском смысле слова, то есть организованный союз 130 000 семейств, для которых остальные десятки миллионов людей — лишь питательное вещество, и ценность этих людей определяется не их человеческим достоинством, но степенью их питательности. Я не могу входить в анализ, простой по своей консистенции, структуры этого государственного образования; отмечу лишь, что для него характерны то равнодушие, с которым оно относится к преступлениям в среде этих миллионов людей, снисхождение к преступлениям членов государства против последних и неутолимая жестокость за преступления последних против первых, хотя эмблемой правосудия остается все та же Фемида, правда, без повязки на глазах. Но это усовершенствование необходимо, чтобы увереннее действовать тем, что заменило в ее руке весы — виселицей. Но есть еще одна черта, чрезвычайно типическая — это стремление присвоить себе «право», фактически впрочем осуществляемое, казнить людей без закона, без суда и без следствия, то есть просто по встретившейся надобности; таков по крайней мере смысл рапорта варшавского генерал–губернатора от 18 ноября 1906 г. за № 2627. В старой Франции существовал закон, каравший смертью крестьянина за убийство зайца, кролика и т. д. в господском парке. Жизнь человека была там, следовательно, равноценна жизни этих животных. Цена невысокая, но все–таки имелся эквивалент. У нас пошли дальше: смертная казнь применялась в случаях, неосязаемых ни для гражданского, ни для военного прокурорского надзора, то есть ценность человеческой жизни понизилась до нуля. Эта черта интересна потому, что свидетельствует об утрате государством сознания о дозволенном и недозволенном в нравственном отношении. Оно, следовательно, аморально и в этой аморальности заключается важный жизненный нерв смертной казни.

Другой источник, питающий ее, такой же богатый, как и первый, но более печальный и угрожающий — это прогрессирующее понижение субъективной ценности жизни и чувства человеческого достоинства в массе. Свидетельств этого факта много, но я укажу лишь на колоссальную эпидемию самоубийств, дающую еще более грандиозный поток смертей, чем казнь. Но как же человек может заставить уважать свою жизнь, если он сам ее не ценит? Причины этого явления, конечно, сложны, но мне кажется, они не исчерпываются современной политической и экономической слабостью русского человека. В нем самом есть недочет, убыль идеализма, — единственное, что делает зоологического человека человеком — личностью, повышает субъективную ценность жизни и дает ей силы «pour se faire respecter[203]». Вот почему усилия друзей человечества должны быть направлены не на отыскание новых аргументов против смертной казни, но на поднятие самосознания и чувства человеческого достоинства в массе: обществу, члены которого умеют только умирать, грозит худосочие; а худосочие представляет благодарную почву для болезненных, часто смертельных, процессов. Освободиться от них можно только подъемом жизненных сил организма.