Россия переживает время пыток, время казней… Человеческая жизнь приносится в жертву будущему счастью народа. Руками правительственных палачей проливается ежедневно кровь лучших людей нашей Родины.

Кровь льется ручьями. Каждый день приносит новые известия о новых жертвах, новых казненных через повешение, через расстреляние… У правительства не хватает теперь палачей: работа их так горяча, спрос на их руки так велик, что приходится или увеличить штаты и расширить институт своих палачей, или же придумать русскую гильотину. На чем же оно остановится?..

Тот, кто подписывает смертный приговор, или прокурор, оканчивающий громовую обвинительную речь словами: «Я требую от вас, господа судьи, во имя справедливости смертной казни!», разве оба они не знают, что отнимать жизнь человека нет ни у кого права и что такого права никто дать не может? Жизнь дарована не ими, поэтому отнимать эту жизнь никто не имеет права. Жизнь — это бесценный дар природы, которым владеет каждый по праву, данному самой природой, и никто не может его оспаривать. Поэтому одинаково, как коллегия лиц, подписавших и конфирмовавших смертную казнь, так и те, кто приводит дело в исполнение, работают совместно, рука об руку как палачи, проливающие человеческую кровь. Как те, так и другие одинаково создаются правительственным режимом, спросом на их преступные руки.

Разница только одна: палачей низшего ранга все ненавидят, открыто позорят, кричат им в лицо «палач!»; палачей же высшего ранга окружают почестями, вниманием и благодарностью, как охранителей порядка и справедливости, защищающих лиц, власть имущих, целость их награбленных богатств, их позорные кровавые дела, их сытость.

Поэтому воздух не оглашается, как в первом случае, свистками и заслуженными кличками, а лишь в глубине сердец честных граждан имена их записываются, как в скрижали истории, на вечное проклятие и позор.

* * *

Когда Катина и Кузнецова утром выводили из «секретки» под вооруженным конвоем и они шли по узкому проходу тюремного двора мимо камер своих товарищей — политических заключенных, те повскакивали на окна, приветствовали борцов–мучеников радостными криками, пропели им похоронный марш… Этой песне вторила буря, и ветер с неимоверной силой крутил и злился и обдавал снежной пылью разгоряченные лица товарищей, высунувшихся в открытые форточки.

Ведь один из тех, кого вели на заседание трибунала, был совершенно невинен. Все улики сводились против него только к тому, что он побежал после того, как Катин выстрелил в Богдановича и при обыске у него нашли револьвер. Разве это доказательство виновности? А ведь суд присудил его к смерти!

Это понимали все… Все были уверены…

На суде Катин показал, что он убил Богдановича, он один и больше никто. Кузнецов невинен и никакогоучастия не принимал.

Кузнецов показал, что он не убивал Богдановича, не принимал участия, находился в толпе совершенно случайно.

Невиновность Кузнецова чувствовалась всеми, она доказана, неоспорима. Смерть этого несчастного, невинного человека, как призрак бродила в этом зале между креслами суровых инквизиторов и торопила их скорее прийти к желанному концу.

Состояние присутствующих было ужасное. Не хотелось верить, что это был действительный суд в цивилизованной стране. Это — суд средневековый, сколок с испанской инквизиции. Та же тяжелая атмосфера, удручающая жестокость, несправедливость, жажда крови…

Все знали, что уже во время судопроизводства губернатор Лауниц сообщил прокурору, чтобы он позаботился о приготовлениях к казни. К чему же этот суд, когда с утра готовятся для двух лиц столбы, следуют распоряжения…

После продолжительного совещания судьи вынесли приговор: смертная казнь обоим, и тут же объявили им, что права кассации они не имеют и что казнь будет немедленно приведена в исполнение.

Вскоре собрались все власти, и Катина и Кузнецова вывели из «секретки». Они шли без шапок, в верхней одежде; их окружали четыре тюремщика с факелами, дальше шли казаки, вдоль стены двора были расставлены часовые.

Наступила тишина. ,

Они приблизились к столбам, их привязали.

Подошел священник с крестом в руках.

Они отказались, послав его к тем, кто осудил и кто прольет их кровь…

Им прочли смертный приговор. Они выслушали его твердо, молча.

Раздалась команда: «Ружья на плечо!»

Прошла длинная пауза, затем: «пли»… второй залп… и все смолкло…

При осмотре врача, приглашенного констатировать смерть казненных, оказалось, что один из них был мертв, а другой еще дышал. Присутствовавшие власти забеспокоились и готовы были подвергнуть умирающего новому расстрелу, но врач на заданный ему вопрос заявил категорически, что несчастный скоро умрет сам, так как раны смертельны.

Действительно, через некоторое время смерть прекратила его ужасные мучения.

* * *

Спиридонова была весела, улыбалась и приветливо качала головой при встречах со своими знакомыми, когда ее везли в суд. Был одиннадцатый час утра. Рядом с ней сидел на извозчике жандарм.

Она была бледна, только щеки неестественно горели красными пятнами, да темные круги под глазами придавали ей что–то загадочное. Большие глаза, казалось, смотрели откуда–то из глубины, из черной пропасти и оттуда горели прекрасным огнем. Эти глаза ощущали близость смерти. Она знала, что другого приговора, кроме того, который она получила, т. е. смертной казни, и не могло быть.

Да кроме того, смерть ей будет желанным концом, выходом из настоящего положения…

* * *

Суд продолжался всего три–три с половиною часа.

На суде Мария держала себя очень просто, объяснения давала в живой, образной форме, много смеялась хорошим безыскусным смехом.

И эта готовность к смерти, такое равнодушное отношение к жизни, в то время, когда полной грудью вдыхаешь в себя весенний воздух, когда нежные лучи ласкающего солнца яркими красивыми бликами ложатся на щеки, на лицо, когда кругом шум, говор толпы с ее животной потребностью хвататься за жизнь до последней капли своей крови — все это производило ужасное, потрясающее впечатление.

Ее спокойная, плавная речь, излагавшая во всех подробностях обстоятельства убийства Луженовского со всеми мелочами и деталями, искренность действовали подкупающим образом на слушателей, на весь персонал суда.

Рассказывая о Луженовском, рисуя картину тех деяний палача, от которых жутко становилось судьям, обрисовывая личность того, кого она убила, в ярких сильных красках, она завоевывала себе всеобщую симпатию.

Ее маленькая фигурка выделялась на этом судбище среди окружавших штыков, серых солдатских шинелей и грубых лиц судей как светлый луч, упавший в подземное царство, где господствуют темные силы, произвол и анархия.

Подкупающим образом действовало на судей и сознание того ужаса, тех мук, которые пришлось пережить этой хрупкой по внешности, но могучей по духу женщине. Протокол осмотра следов истязаний на ее теле, прочитанный на суде тюремным врачом Финком, уничтожил всякие сомнения в них. Судьям стало страшно и жутко. В них проснулась совесть. Неужели им придется добить эту несчастную девушку, повесить ее?..

Минута борьбы была тяжелая и трудная. Они искали какого–нибудь выхода и нашли его в следующем: «заслуживает снисхождения, ходатайствовать о помиловании»…

Но сколько новых и сильных страданий причинили они этим бедной, измученной Спиридоновой. По словам доктора Финка, который ее теперь лечит, в тюрьме у нее развился туберкулез легких в жестокой форме, и она тает с каждым днем на его глазах.

По его мнению, она не в состоянии будет перенести этапного пути в каторгу и умрет в дороге.

* * *

Как искра облетела всю Россию телеграмма из Севастополя, напечатанная в «Руси»: «Если Петербург не сделает немедленного распоряжения, то приговор о Шмидте завтра, в субботу, будет приведен в исполнение. Делаются грозные приготовления».

Эта телеграмма поразила всех.

Не хотелось верить этому; всем казалось, что если правительство не казнило его "сразу же после приговора суда, то не казнит его вовсе, помилует. Каждый гражданин лелеял в душе своей глубокую уверенность, что кровь не прольется, что правительство не проявит себя столь жестоким.

Протест всего общества настолько ярко был выражен в прессе, такие горячие пожелания высказывались лицами всех слоев, что после этого каждому думалось, что лейтенант Шмидт и матросы должны остаться живы.

Но 6 марта грустная действительность показала другое.

В 4 часа утра, когда первые лучи восходящего солнца позолотили широкий простор волнующегося моря и светлыми переливами отразились в свободных шумных волнах, была совершена казнь.

Шмидта и трех матросов казнили.

Эта казнь подействовала на всех так тяжело, так удручающе, что из сердец их вырвался стон.

Только силою оружия, силою штыков могла совершиться казнь как издевательство над чувствами народа. Не «право» высших руководящих сфер как органов, стоявших во главе народа, а только физическая сила дала возможность бросить вызов своему народу и посмеяться над его лучшими стремлениями и желаниями.

Но ведь это не есть победа правительства. Чего достигло оно, казнив Шмидта? Что доказало оно себе и другим? Только свою слабость, бессилие и жестокость!

Разве в том не видна слабость правительства, что, убив человека, оно тем самым создало в сердцах всего народа память об убитом как о любимом народном герое.

Оно уничтожило Шмидта, убило его тело, его физическую оболочку, но дух его, образ живы в каждом человеке. Правительство не могло этого убить. Оно бессильно при помощи штыков убить в душе людей близкий и дорогой им облик казненного. Народ поставит ему как борцу за свободу дивный памятник на пустынном острове Березань. То, что живет в душе людей, будет вылито в виде исторической статуи, напоминающей потомкам, что сила не в штыках и в нагайках, а в народе, в его творческой силе. Это будет апофеозом поражения правительства и победы народа.

В 9 часов вечера накануне казни в каземат, где содержался Шмидт, явился священник Бартенев. Шмидт исповедался, был сосредоточен и кроток. Не так держали себя со священником остальные приговоренные. Когда тот стал их утешать и делал ссылки на евангельское учение, они оборвали его и просили указать то место в Евангелии, где сказано, что человек может лишать жизни другого человека. Когда же священник не знал, что ответить, они попросили оставить их в покое. Священник на это обиделся и пожаловался на матросов Шмидту.

Всю ночь Шмидт бодрствовал, писал письма сестре, сыну и другим родным.

В 3 часа утра к нему вошла стража и сообщила, чтобы он готовился. Через потайные двери приговоренные были сняты на баржу и их повезли на остров Березань.

Здесь были командир и офицеры «Прута», жандармский ротмистр, священник, четыре готовых гроба, вкопанные столбы, лопаты…

Расстреливали их матросы канонерской лодки «Терец» в числе 60–ти человек. Они были выстроены в 50–ти шагах от столба, имея в тылу 3 взвода войск, поставленных на всякий случай.

Шмидт быстро направился к месту казни. Он обратился с прощанием к братьям–матросам, к солдатам, просил не забывать лейтенанта Шмидта, проливающего кровь за любимый народ, за его свободу и счастье, за Родину. «Таких как я много, будет еще больше!»

Простился с офицерами, расцеловался с командиром «Прута» и просил не привязывать себя к столбу и не закрывать лица мешком.

Он был без шапки, в одном белье. Стоял с открытым благородным лицом, с высоко поднятой головой. Со слезами простился и поцеловался он с дорогими товарищами по несчастью, приговоренными к смерти.

Раздалась барабанная дробь… Еще минута… Матросы взяли ружья на прицел… Всего было десять залпов…

После четвертого залпа пули перебили веревки, и Антоненко и Частник свалились. Шмидт упал навзничь. Гладков повис на веревке…

Антоненко и Частник долго бились в судорогах на земле, их прикончили двумя выстрелами.