В эпоху, предшествовавшую буржуазным революциям в Европе конца XVIII века, смертная казнь была во многих государствах основным способом борьбы с уголовными преступлениями самого различного характера. В ряде стран Европы и Америки на протяжении нескольких веков по приговорам трибуналов инквизиции публично сжигали на кострах или иным способом казнили сотни и тысячи еретиков и «ведьм». Нередко смертная казнь служила и главным орудием расправы после подавления революционных выступлений крестьян, ремесленников, участников национально–освободительных движений.

Господствовавшие в эту эпоху законы — например, уголовное уложение «Каролина», изданное императором Карлом V в середине XVI века, но продолжавшее действовать в ряде европейских стран чуть ли не до конца XVIII века, — предписывали, чтобы смертные приговоры приводились в исполнение по большей части особенно жестокими способами: сожжением, колесованием, четвертованием, утоплением, погребением заживо и т. п. (Ныне в теории уголовного права их принято именовать квалифицированными видами смертной казни.)

Не приходится удивляться тому, что в центре внимания философов, писателей и юристов, выступивших в эпоху буржуазного просвещения XVIII века с уничтожающей критикой произвола и жестокости феодальной системы правосудия, оказалась и проблема смертной казни, оправданности и целесообразности ее сохранения в арсенале средств уголовного наказания на будущее и, прежде всего, вопрос о том, допустимо ли вообще использовать квалифицированные виды смертной казни. Уголовно–правовые воззрения этого круга мыслителей, наиболее рельефно представленные в трудах Монтескье, Беккариа и Вольтера, образуют самостоятельное «просветительно–гуманистическое», или «прогуманистическое» направление в истории уголовного права, существенно отличающееся от широко известной «классической» школы уголовного права, в том числе и по отношению к проблеме смертной казни[328].

Важной особенностью прогуманистического направления была тесная связь с передовой общественной мыслью своего времени, с гуманистическими идеями Просвещения XVIII века в области философии, социологии и права. Представители этого направления требовали до конца разрушить феодальное законодательство и феодальную юстицию, основанную на жестокости, несправедливости и произволе, заменив их правосудием, строящимся на принципах гуманности, равенства, добра и справедливости. Тем самым идеи прогуманистического направления в уголовном праве выступали как важная составная часть программы антифеодальной революции, которая была выдвинута Просвещением XVIII века и в конечном счете подготовила Великую французскую революцию 1789 — 1794 годов.

Сторонники этого направления потребовали в противовес феодальным законам резко сократить число деяний, влекущих за собой уголовную репрессию, и прежде всего за счет так называемых религиозных преступлений (ересь, колдовство, магия и т. п.). Они призывали запретить пытки подозреваемых в преступлениях и отменить членовредительские наказания для осужденных. Они требовали отменить смертную казнь или же свести до минимума число преступлений, за которые она может быть назначена. Со страниц произведений просветителей и гуманистов звучал страстный призыв немедленно исключить из жизни общества самые жестокие виды смертной казни, в наибольшей степени оскорбляющие чувства гуманности и справедливости.

Во взглядах ведущих представителей прогуманистического направления в уголовном праве на проблему смертной казни имелось немало различий. Это объяснялось и меняющимися историческими условиями, в которых они выступали, и особенностями идеологических и политических позиций, занимаемых каждым из них.

Основателем прогуманистического направления был выдающийся французский мыслитель XVIII века Монтескье. В его книге «О духе законов» (1748 г.) изложена гуманистическая программа преобразований в различных сферах жизни общества, в том числе и в области уголовного законодательства. Монтескье призывал к тому, чтобы законодатель руководствовался духом «умеренности», чтобы он всячески избегал излишней жестокости, чтобы наказания соответствовали природе и тяжести совершенных преступлений и при этом не выходили за «пределы необходимости». Монтескье выступал за проведение более гуманной уголовной политики, за общее смягчение уголовных наказаний. Он указал на связь уголовной политики с государственным строем, с общим характером политического режима в стране. При этом, по мнению Монтескье, чем деспотичнее государство, тем более суровы наказания; чем большими свободами пользуются граждане — тем умереннее наказания. В частности, Монтескье сравнивал уголовные законы Японии и Индии, изображая первые как воплощение жестокости, а вторые — кротости и сострадания. Об индийских законодателях он пишет, что «они установили немного наказаний и притом не очень строгих и не со всей строгостью применяемых»[329]. Нетрудно догадаться, что в данном случае Монтескье интересовали не столько действительные способы борьбы с преступностью в далеких азиатских странах, сколько возможность высказать свои взгляды на характер уголовной политики, выдав их за «индийские» порядки.

Призывая к общему смягчению карательной политики, Монтескье высказал исключительно глубокую мысль, на которую следует обратить внимание. «Вникните в причины всякой распущенности, — писал он, — и вы увидите, что она проистекает от безнаказаннооти преступлений, а не от слабости наказаний» (с. 233).

Однако в отличие от своих учеников и последователей, принадлежавших к основанному им прогуманистическому направлению в уголовном праве, Монтескье не выступал с требованием отмены смертной казни. Наоборот, он писал, что «это наказание извлечено из природы вещей, оно почерпнуто из разума и из самого источника добра и зла. Гражданин заслуживает смерти, если он нарушил безопасность до такой степени, что лишил кого–нибудь жизни или покушался это сделать. Смертная казнь является тут как бы лекарством для больного общества» (с. 320). Однако Монтескье поднял свой голос протеста против сожжения на костре тех, кого обвиняли в волшебстве и ереси, против смертной казни за «оскорбление величества» и другие трудно доказуемые преступления, наконец, хотя и с оговорками, он был против наказания смертной казнью за имущественные преступления.

Говоря об отношении Монтескье к смертной казни, необходимо учитывать, что сама его исходная позиция в вопросе о наказании — требование соразмерять наказание с природой преступления, требование по–разному наказывать за разные преступления — предполагала отказ от средневековых порядков, когда смертная казнь грозит почти за все преступления, и в этом смысле идеи Монтескье существенно содействовали будущим усилиям противников смертной казни.

Решающую роль в борьбе со смертной казнью как основным методом уголовной репрессии суждено было сыграть другому представителю прогуманистического направления в уголовном праве, итальянскому просветителю, юристу и публицисту Чезаре Беккариа. Его имя обессмертила небольшая книга–памфлет «О преступлениях и наказаниях» (1764 г.), написанная, когда автору было всего 25 лет. Эта книга содержала блестящую по форме, математически строго аргументированную критику феодального законодательства. В ней яркими красками рисовалась убедительная картина произвола, жестокости и несправедливости тогдашнего суда, полного бесправия большинства граждан. Вместе с тем в книге излагалась развернутая программа преобразований в области уголовного права и процесса, которую предстояло реализовать в будущем.

Суждения по вопросам смертной казни, высказанные Беккариа в его книге, логически вытекают из целостной уголовно–правовой теории Беккариа, и прежде всего из общей постановки им проблемы наказания и его роли в борьбе с преступлениями. В противовес средневековым воззрениям, обосновавшим право наказания нарушениями «воли божьей» или власти монарха, Беккариа выдвинул тезис: право карать за преступления находит обоснование лишь в необходимости защищать «общее благо» от посягательств со стороны отдельных лиц. Отсюда Беккариа выводит положение о том, что наказания должны применяться лишь тогда, когда в этом имеется «абсолютная необходимость». В этой связи Беккариа указывает на бесполезность и даже вред излишне жестоких наказаний, которые превращают людей в «стадо рабов, самая запуганность которых постоянно сочетается с жестокостью»[330].

Формулируя принцип соразмерности между преступлениями и наказаниями, Беккариа приводит следующие соображения: «общая польза требует, чтобы преступления не совершались и в особенности чтобы не совершались преступления, наиболее вредные для общества» (с. 216). Беккариа считал, что следовало бы создать «точную и всеобщую лестницу преступлений и наказаний», где, с одной стороны, располагались бы все преступления, от высшей ступени — те, которые состоят в нарушении прав частного лица, а с другой стороны — наказания, от наиболее тяжкого до наиболее легкого. При этом Беккариа обращается к разуму и чувствам преступника, которого нельзя побуждать к совершению более тяжкого преступления. «Если, — пишет Беккариа, — за два преступления, наносящие различный вред обществу, назначено одинаковое наказание, то отсутствуют побуждения, препятствующие совершению более значительного преступления, раз оно соединено с более значительной выгодой» (с. 222).

Говоря о «лестнице наказаний», Беккариа подчеркивал, что высшую ступень в ней не должны занимать излишне жестокие наказания, так как невозможно будет сохранять соразмерность между преступлениями и наказаниями, если будет совершено крайне «вредное и ужасное преступление», а высшая ступень наказаний уже будет использована для менее тяжких преступлений. Главное же соображение Беккариа против излишне жестоких наказаний состоит в том, что «чем более жестокими становятся наказания, тем более ожесточаются души людей… и по истечении сотни лет жестоких наказаний колесование внушает не больше страха, чем прежде внушала тюрьма» (с. 310).

Выступая против жестоких наказаний, Беккариа сформулировал исключительно важный вывод о том, что «впечатление производит не столько строгость наказания, сколько его неизбежность» (с. 373). Поэтому центр тяжести уголовной репрессии Беккариа предлагает перенести с издания все более суровых законов на усиление «бдительности властей» и «неумолимость» судьи, применяющего существующие законы. «Уверенность в неизбежности хотя бы и умеренного наказания произведет всегда большее впечатление, чем страх перед другим, более жестоким, но сопровождаемым надеждой на безнаказанность» (с. 309), — эта мысль Беккариа и поныне поражает своей трезвостью и глубиной[331].

Обращаясь к проблеме смертной казни, которой посвящен самый большой и, вероятно, самый важный из 47 разделов его книги «О преступлениях и наказаниях», Беккариа писал, что он решил «исследовать, является ли смертная казнь действительно полезной и справедливой в хорошо устроенном правлении. Что это за право убивать себе подобных, присвоенное людьми?» (с. 314). Отвечая на этот вопрос, Беккариа, прежде всего, пишет, что смертная казнь не основана на праве, а является «войной нации с гражданином, считающей необходимым или полезным уничтожить его жизнь» (с. 315). Вслед за этим Беккариа приводит ряд аргументов в пользу отмены смертной казни.

Смертная казнь, по мнению Беккариа, была бы необходима, если сохранение жизни преступнику, даже лишенному свободы, могло бы вызвать переворот, опасный для установленного образа правления. Но «при спокойном господстве законов, при таком образе правления, который отвечает желаниям всей нации», нет необходимости «уничтожать гражданина».

Смертная казнь, продолжает развивать свою мысль Беккариа, была бы необходима, если бы смерть была «действительным и единственным средством удержать других от совершения преступления». Однако опыт веков показывает, что смертная казнь не останавливала преступников.

Как средство устрашения окружающих смертная казнь, по мнению Беккариа, уступает пожизненному рабству, ибо «ужасное, но мимолетное зрелище казни злодея» производит меньшее впечатление, чем «длительный и бедственный пример» человека, подвергнутого пожизненному рабству. Да и страх подвергнуться пожизненному рабству скорее остановит преступника, чем опасение быть казненным.

Против смертной казни, по словам Беккариа, служит и то обстоятельство, что она подает людям пример жестокости и тем самым способствует совершению новых преступлений.

Наконец, говорил Беккариа, нельзя обосновывать необходимость смертной казни и тем, что она существовала почти во все времена и почти у всех наций, поскольку «эти примеры ничего не значат перед лицом истины, которая не погашается никакой давностью». В доказательство этого он ссылается на то, что «человеческие жертвоприношения были в обычае почти у всех наций, но кто же осмелится оправдывать их?» (с. 314 — 333).

Почти через 30 лет после выхода в свет книги «О преступлениях и наказаниях» Беккариа был включен в комиссию по составлению проекта уголовного кодекса для Ломбардии, которая принадлежала в то время Австрии. В этой комиссии он вновь выступил против смертной казни, добавив еще один аргумент в пользу ее отмены: судебная ошибка при смертном приговоре, в отличие от других видов наказания, не сможет быть исправлена.

Этот аргумент занял впоследствии важное место в арсенале противников смертной казни, но и без него аргументация в пользу отмены смертной казни в книге «О преступлениях и наказаниях» выглядела весьма и весьма убедительной. К тому же она была изложена с такой страстью, потрясшей современников Беккариа, что можно считать лишь чисто тактическим приемом, что Беккариа в своей книге не потребовал ее немедленной и полной отмены, а обратился к «восседающим на престолах Европы благодетельным монархам» (с. 332) с призывом прислушаться к его мнению. Вместе с тем Беккариа считал, что бывают такие обстоятельства, при которых смертная казнь является необходимостью: «когда нация возвращает или теряет свою свободу или во время анархии, когда беспорядок заменяет законы» (с. 316). Несмотря на эти оговорки в сознании и современников Беккариа, и последующих поколений его книга по справедливости была расценена и продолжает рассматриваться как первое исторически значимое выступление против смертной казни, положившее начало движению так называемых — аболиционистов — сторонников ее отмены.

Выступление Беккариа в эпоху произвола феодальной юстиции, когда смертная казнь была чуть ли не основной мерой наказания, имело и иные важные последствия: показывая ее ненужность и бессмысленность, Беккариа наносил удар по всему феодальному правосудию и по тому правосознанию, которое формировалось под его влиянием.

Призыв Беккариа к отмене смертной казни нашел непосредственное отражение в законодательстве некоторых европейских государств. Правда, в первое время после выхода в свет его книги успехи сторонников Беккариа были весьма скромными. В 1765 г. в Великом герцогстве Тосканском было прекращено исполнение смертных казней (в столице этого герцогства — Ливорно была напечатана книга Беккариа). Но отмена смертной казни в Тоскане «просвещенным монархом» Петром Леопольдом произошла сначала тайно, а официально и открыто ее отменили там лишь в 1786 г. Другое конкретное свидетельство влияния призыва Беккариа — упразднение в 1779 г. смертной казни, кроме случаев измены и отцеубийства, шведским королем Густавом III, который сослался на книгу «О преступлениях и наказаниях» как на источник своего гуманного решения. В других же европейских государствах призыв Беккариа первоначально привел лишь к сокращению круга деяний, наказуемых смертной казнью (например, в австрийском уголовном кодексе «Терезиане», принятом в 1768 г. в правление императрицы Марии Терезии). Думается, что гораздо важнее было не законодательное воплощение призыва Беккариа к отмене смертной казни, а его огромное воздействие на общественное правосознание во многих странах, где смертная казнь оставалась привычным орудием уголовной репрессии.

Успеху распространения идей Беккариа, в том числе и относящихся к смертной казни, в значительной степени содействовал выдающийся французский философ, историк, писатель и публицист Вольтер. Он написал «Комментарий к книге о преступлениях и наказаниях» (1766), якобы принадлежащий перу «одного провинциального адвоката», а также немало других сочинений, в которых затрагивались вопросы правосудия и наказания, в том числе и прямо посвященные смертной казни. Эти труды ставят его в ряд наиболее видных представителей прогуманистического направления в уголовном праве. Однако Вольтер занимает в нем свое, особое место, поскольку в отличие от Монтескье и Беккариа он был борцом за справедливость и правосудие не только в теории, но и на практике, решительно выступая в защиту жертв произвола феодальной юстиции. К тому же никто из сторонников прогуманистического направления не был столь решительным противником церкви, никто не разоблачал так смело и с такой страстью ее преступления, как это делал Вольтер.

Среди судебных процессов, в которых принял живейшее участие Вольтер, выделяется так называемое «дело Каласа». Оно началось осенью 1762 года: в протестантской семье в г. Тулузе покончил жизнь самоубийством Марк Антуан Калас. Католическая церковь использовала это самоубийство для разжигания ненависти к протестантам. Поскольку незадолго до смерти Марк Антуан собирался перейти в католическую веру, то его отцу Жану Каласу было предъявлено обвинение, будто он из религиозных побуждений убил сына и инсценировал самоубийство. Жан Калас был казнен в 1762 году. Узнав об этой жертве феодальной юстиции и религиозного фанатизма, Вольтер развил кипучую деятельность с тем, чтобы добиться восстановления истины и реабилитации Жана Каласа. Он привлек к этому делу виднейших адвокатов Франции, написал ряд писем от имени семьи Каласа, опубликовал несколько памфлетов, специально посвященных этому процессу, и добился от Государственного Совета пересмотра дела Каласа. Спустя три года, в 1765 году, Жан Калас был признан невиновным.

Дело Каласа было использовано Вольтером для решительной критики всей системы феодального правосудия, для разоблачения всей гнусности религиозной нетерпимости. Оно привлекло к Вольтеру массу убежденных сторонников, готовых бороться с фанатизмом и произволом. В течение нескольких лет к делу Каласа было приковано внимание многих людей. Не случайно уже после победы Великой французской революций Конвент принял решение установить на месте казни Каласа памятник со следующей надписью: «Национальный Конвент — отцовской любви, природе, Каласу — жертве фанатизма».

Дело Каласа было самым значительным, но далеко не единственным из «вольтеровских» процессов. В своих статьях и памфлетах, в своих письмах к королям, придворным, философам и юристам он защищал английского адмирала Бинга и французского протестанта Пьера Поля Сирвена, молодых дворян–вольнодумцев де ла Барра и д Эталонда, мелкого табачного торговца Монбальи и его жену, бывшего главнокомандующего французскими экспедиционными войсками в Индии генерала Лалли и многих других[332]. Его «подзащитных» обвиняли в различных преступлениях (большей частью в убийстве или государственной измене), им грозили различные виды мучительной смертной казни (повешение, четвертование, колесование и т. п.), но каждый раз Вольтеру удавалось если не спасти невинных, то привлечь к процессу внимание тысяч людей, разжечь ненависть к религиозному фанатизму служителей церкви, к варварским средневековым законам, к судьям, выносящим жестокие и несправедливые приговоры. Этой своей деятельностью Вольтер в огромной мере способствовал широкому распространению идей прогуманистического направления в уголовном праве, выработке нового правосознания, свободного от пут феодальной жестокости и религиозной нетерпимости.

В своем «Комментарии» к книге Беккариа Вольтер привел множество примеров из истории и из жизни современной ему Франции, когда по ложному обвинению без всяких доказательств осуждали на смерть за ересь, колдовство, богохульство и т. п. Эти примеры нелепых и жестоких законов понадобились Вольтеру, чтобы доказать, что преследования людей по обвинению в так называемых религиозных преступлениях противоречат человеческому разуму. Вся ненависть Вольтера к церкви, к религиозному фанатизму, к жестокому и несправедливому феодальному правосудию выразилась в его словах, звучащих как обвинительный акт: «Христианские трибуналы, — пишет Вольтер, — приговорили к смертной казни более ста тысяч мнимых колдунов. Если бы к этим судебным убийствам присоединили бесконечно превосходящее число принесенных в жертву еретиков, то эта часть света показалась бы огромным эшафотом, покрытым палачами и жертвами, окруженным судьями и зрителями» (с. 76 — 77).

В своих работах Вольтер уделял большое внимание вопросу о соразмерности между преступлением и наказанием. В одной из них он с возмущением рассказывает о случае, когда восемнадцатилетняя девушка была повешена за кражу восемнадцати салфеток у своей хозяйки–шинкарки, которая не платила ей жалованья. «Каков же результат этого бесчеловечного закона, — спрашивал Вольтер, — который на одну чашу весов кладет, таким образом, драгоценную человеческую жизнь, а на другую — восемнадцать салфеток?» (с. 221). Приводя многочисленные примеры из истории, Вольтер доказывал, что необходимо соблюдать соразмерность между тяжестью преступления и тяжестью наказания, хотя бы ради того, чтобы не совершались наиболее серьезные преступления. «В Германии и во Франции, — писал он, — колесуют без всякого различия как тех, кто совершает кражи на больших дорогах, так и тех, кто совершает убийство с грабежом. Как же не понимают, что это значит толкать грабителя на убийство для уничтожения объектов и свидетелей их преступлений» (с. 222).

Рассматривая проблему допустимости смертной казни, Вольтер высказал ряд чрезвычайно интересных соображений о целях наказания. Отвергая теологические воззрения на наказание и архаический принцип талиона, Вольтер утверждает, что «главная цель наказания — служение обществу» (с. 225). Поэтому Вольтер предлагал отказаться от применения смертной казни, «кроме одного случая, когда нет иного способа спасти жизнь большого числа людей, когда убивают и бешеную собаку» (с. 225). Смертную казнь должны заменить пожизненные каторжные работы — вот вывод, к которому приходит Вольтер вслед за Беккариа, вывод, в правильности которого он старается убедить составителей будущих уголовных кодексов. В доказательство этого вывода он приводит два соображения: во–первых, неразумно заставлять суды совершать новое убийство, вынося приговор о смертной казни, и пытаться таким способом «научить людей ненавидеть убийство», а во–вторых, «нужно возместить ущерб, смерть же ничего не возмещает» (с. 225). В свойственной ему манере, сочетающей убедительную логичность исследования и яркую образную форму выражения мыслей, Вольтер писал: «Разумеется, человек, обреченный на всю свою жизнь плотинами предохранять страну от наводнения или рыть каналы, облегчающие торговлю, или осушать зараженные болота, оказывает государству больше услуг, чем скелет, болтающийся у столба на железной цепи или раздробленный в куски на колесе» (с. 225).

Таким образом, вся деятельность и творчество Вольтера, пользовавшегося огромным влиянием среди современников, служили формированию накануне Великой французской революции нового правосознания, в котором смертная казнь должна была рассматриваться с самых отрицательных позиций.

Можно утверждать, что принципиальными противниками смертной казни как средства борьбы с общеуголовными преступлениями были и вожди французской революции Марат и Робеспьер. Действительно, в период ожесточенной классовой и политической борьбы во Франции, достигшей своего апогея в 1793 — 1794 гг., они выступали решительными сторонниками политики революционного террора: Марат на страницах своей газеты «Друг народа» неизменно требовал самой суровой расправы со всеми врагами революции, а Робеспьер был инициатором издания законов, предписывающих применение к врагам народа единственного вида наказания — смертной казни[333]. Однако в 1780 г. тот же Марат в своем «Плане уголовного законодательства» изложил детально разработанную программу смягчения уголовной репрессии, в основных своих чертах соответствующую идеям прогуманистического направления в уголовном праве. Согласно «Плану» Марата наказания всегда должны быть соразмерны преступлениям, кара никогда не должна быть излишне жестокой, а смертная казнь может назначаться лишь в исключительных случаях[334]. в свою очередь, Робеспьер при обсуждении в Учредительном собрании Франции проекта уголовного кодекса 1791 г., воплотившего основные идеи прогуманистического направления в уголовном праве, счел необходимым посвятить свое выступление одному вопросу — о смертной казни. Внимательнейшим образом рассмотрев аргументы сторонников и противников смертной казни, Робеспьер решительно высказался за то, чтобы не включать ее в уголовный кодекс. Свою позицию он обосновал тем, что смертная казнь не предупреждает преступлений: иначе в странах, где она широко применяется, совершалось бы меньше преступлений, а в странах с самыми ужасными способами исполнения казни ее воздействие было бы особенно эффективным, хотя в действительности наблюдается прямо противоположная картина. Смертная казнь, говорил в своей речи Робеспьер, ужесточает нравы, нередко вызывает сострадание к преступнику, и к тому же, в случае судебной ошибки, нельзя будет вернуть к жизни невиновного человека[335].

Несмотря на выступление Робеспьера, предложение автора проекта уголовного кодекса 1791 г. Лепелетье отменить смертную казнь, заменив ее заключением в темнице, было отклонено большинством Учредительного собрания. Следует заметить, что здесь в позиции сторонника революционного террора Робеспьера, как и Марата в его «Плане», не было принципиальных противоречий: в Учредительном собрании речь шла о неприменении смертной казни к тем, кто совершает общеуголовные преступления. Необходимость карать смертью врагов революции ни у кого, в том числе и у автора весьма гуманного проекта уголовного кодекса Лепелетье, не вызывала сомнений. (История распорядилась так, что и Марат, и Лепелетье были убиты в 1793 г. фанатиками, подосланными монархистами, а Робеспьер казнен в 1794 г. после контрреволюционного «термидорианского» переворота.)

В отличие от прогуманистического направления в уголовном праве, «классическая» школа, которая стала господствующей в XIX веке после победы буржуазных революций и утверждения капиталистического строя во многих странах Европы, исходила из принципиального допущения и даже признания необходимости смертной казни, Вместе с тем ее сторонники, как правило, выступали за отказ от квалифицированных видов смертной казни и за ограничение сферы ее применения четко определенным кругом преступных деяний.

Понятие «классической» школы в уголовном праве, охватывающей различные буржуазные учения XIX века, включает в себя, в частности, и уголовно–правовые концепции выдающихся немецких философов–идеалистов Канта и Гегеля. В весьма сложном и противоречивом учении Канта о государстве и праве, разработанном им в последние десятилетия XVIII века, имеется целый ряд прогрессивных положений: о необходимости разделения властей, обеспечивающего, прежде всего, независимость судебной власти, о законодательном закреплении прав граждан, верховенстве права над государством (идея «правового государства», которая у Канта была обращена против феодального произвола, деспотизма и бюрократии). Собственно уголовно–правовая теория Канта представляет собой весьма сложное переплетение и прогрессивных для своего времени, и реакционных положений[336]. Своим авторитетом великого философа Кант укрепил буржуазно–демократические требования в области уголовного права: равенство всех граждан перед законом, уважение к достоинству личности, законодательное определение преступления и др. И в то же время он выступал против призыва Беккариа к отмене смертной казни, заявив, что его аргументация основана на софизмах и «ложной концепции» права. В противоположность этому Кант выдвинул свою концепцию наказания, в основе которой лежит идея абстрактной справедливости, выраженная формулой римских юристов: «Пусть свершится правосудие, хотя бы ради этого погиб мир». Излагая свои взгляды по этому вопросу, Кант приводил в качестве примера случай, когда народ, населяющий какой–либо остров, решает уехать с него и рассеяться по всему свету. В этом случае, писал Кант, хотя гражданское общество прекращает свое существование, должен быть казнен последний убийца, находящийся в тюрьме и приговоренный к смерти. Точно так же относился Кант к предложениям врачей сохранить жизнь приговоренному к смерти преступнику, если он согласится подвергнуться опасному эксперименту и останется живым после него. «Суд, — писал Кант, — должен был бы с презрением отвергнуть это предложение медицинской коллегии, ибо справедливость перестанет быть справедливостью, если она становится предметом сделки»[337].

Такое решение Кантом этих вопросов объяснялось его трактовкой уголовного закона в качестве «категорического императива», требования которого как выражение высших нравственных законов подлежат безусловному выполнению и не зависят от каких–либо внешних целей или соображений. Именно в реализации требований «категорического императива», в осуществлении справедливости во что бы то ни стало видел Кант единственный смысл и оправдание уголовного наказания.

Исходя из этого, Кант объявил единственно разумной и возможной теорию наказания по принципу талиона — возмездия равным за равное («око за око, зуб за зуб»). Кантовская теория наказания абсолютна, ибо она стремится найти лишь справедливое соотношение между преступлением и наказанием в отличие от так называемых относительных теорий наказания, которые видят смысл наказания в реализации тех или иных утилитарных целей (устрашение, исправление и т. п.). По Канту, пытаться обосновать наказание этими утилитарными целями значило бы вступать в противоречие с «категорическим императивом», который запрещает рассматривать человека лишь как средство для достижения каких–либо, пусть даже самых благородных целей.

Рассматривая вопрос о наказании за отдельные виды преступлений, Кант стремился последовательно провести принцип равенства между преступлением и наказанием. По образному выражению Канта, при назначении наказания стрелка на весах справедливости не должна склоняться ни в сторону преступления, ни в сторону наказания. «То зло, которое ты незаслуженно причиняешь другому человеку из твоего народа, ты причиняешь самому себе: оскорбляешь ты его — оскорбляешь себя, обкрадываешь его — обкрадываешь себя, ударяешь его — ударяешь себя, убиваешь его — убиваешь самого себя».

Кант считал, что «категорический императив» требует всегда наказывать убийство смертной казнью (кроме случаев детоубийства и убийства на дуэли), изнасилование и педерастию — кастрацией, скотоложство — изгнанием из общества людей и т. п.

Позиция Канта в вопросе о смертной казни, который превратился под влиянием идей просветителей и гуманистов XVIII века в одну из центральных проблем уголовного права, была значительным шагом назад. Если сторонники прогуманистического направления в уголовном праве были в принципе противниками смертной казни, хотя иногда допускали возможность ее применения, то Кант, напротив, был защитником смертной казни и лишь в виде исключения допускал отказ от нее. Кант требовал применения смертной казни не только к "убийцам, но и к лицам, виновным в государственных преступлениях, к участникам антиправительственных заговоров и т. д. Более того, Кант заявил: «Сколько было убийц, которые совершили убийство, приказали его совершить или содействовали ему, столько же и должно подвергнуться смерти, — этого хочет справедливость как идея судебной власти в соответствии со всеобщими, a priori обоснованными законами».

Добавим, что Кант считал смертную казнь не просто справедливым, но в ряде случаев и «наилучшим» наказанием (например, для дворянина, оказавшегося перед выбором между приговором к смертной казни либо позорной для него пожизненной каторгой).

Идеи Канта в области уголовного права были развиты в трудах Ансельма Фейербаха, виднейшего германского криминалиста начала XIX века, автора проекта баварского уголовного кодекса 1813 г., который послужил образцом для позднейшего уголовного законодательства Германии и ряда других стран. Уголовно–правовая теория Фейербаха включала буржуазно–демократические требования, чтобы наказания назначались только на основе закона, только за предусмотренные законом преступления и, наконец, чтобы ни одно преступление не оставалось безнаказанным. Фейербах считал целью наказания предупреждение преступлений путем психологического воздействия на возможного преступника, то есть путем устрашения грозящим по закону наказанием, которое будет тем более суровым, чем более тяжкое преступление будет совершено[338]. В соответствии с этим баварский уголовный кодекс 1813 г., составленный по проекту Фейербаха, предусматривал суровые наказания за большинство преступлений, однако назначаться они могли лишь при установлении всех определенных по закону признаков состава преступления. В кодексе преобладали санкции в виде пожизненного или длительного лишения свободы, смертная казнь предназначалась только для осужденных за такие наиболее тяжкие преступления, как государственная измена, тяжкое убийство и т. п.

Некоторые элементы уголовно–правовых воззрений Канта были позже восприняты и развиты в «Философии права» Гегеля (1821 г.). Гегель воспроизвел в своей теории наказания положение древнегреческого философа Платона, согласно которому наказание представляет собой право преступника. Гегель считал, что самим фактом преступления преступник дает свое согласие на применение к нему наказания. Из этого положения следовал вывод о том, что пределы наказания должны определяться пределами преступления, иначе говоря, что наказание по своей тяжести должно соответствовать тяжести совершенного преступления. Поэтому, чтобы быть справедливым, наказание должно, по Гегелю, соответствовать природе преступления[339].

Рассматривая наказание как возмездие преступнику, определяемое пределами совершенного им преступления, Гегель не соглашался с выдвинутым Кантом требованием материального, «внешнего» равенства между характером преступления и видом назначаемого за него наказания и предлагал заменить его «внутренним» равенством между тяжестью преступления и наказания. Однако в вопросе кары за умышленное убийство Гегель остался на позициях Канта — в этом случае может быть назначена только смертная казнь.

Как известно, К. Маркс отмечал то рациональное зерно, что содержалось в теории наказания Канта и Гегеля, а именно — уважение к личности преступника и ограничение произвола суда. Однако, несмотря на эти прогрессивные моменты и на различия во взглядах Канта и Гегеля, в целом их теория наказания является, по словам К. Маркса, «лишь спекулятивным выражением древнего «jus talionis — око за око,, зуб за зуб, кровь за кровь»[340].

Наиболее типичным и характерным проявлением в законодательстве идей «классической» школы был французский уголовный кодекс 181.0 года. Следует отметить, что первоначально комиссией, назначенной в 1801 г. Наполеоном, был составлен проект единого уголовного и уголовно–процессуального кодекса (впоследствии они были разделены на два самостоятельных кодекса), и сам Наполеон принял активное участие в подготовке и обсуждении проекта этого кодекса. В частности, он поставил перед членами назначенной им комиссии ряд важнейших вопросов, которые свидетельствуют о том, что правитель Франции уделял серьезное внимание выработке наиболее рациональной уголовной политики, соответствующей интересам французской буржуазии. Среди этих вопросов, наряду с допустимостью пожизненных наказаний и конфискации, целесообразности учреждения системы относительно определенных санкций и др., на первом месте стояла проблема: должна ли быть сохранена смертная казнь. Составители кодекса ответили на этот вопрос утвердительно, поскольку это отвечало общей направленности уголовного кодекса 1810 г. на устрашение возможных правонарушителей. УК 1810 года предусматривал санкцию в виде смертной казни в 30 случаях. При этом смертной казни за отцеубийство и за приравненное к нему посягательство на жизнь или личность императора должно было предшествовать отсечение кисти руки — средневековый ритуал, единственным назначением которого могло быть лишь устрашение. Положение о том, что отцеубийце перед публичным исполнением смертной казни отрубается кисть правой руки, было отменено в 1832 г., однако до 1958 г. французский уголовный кодекс предусматривал особый ритуал приведения в исполнение смертного приговора за отцеубийство: осужденный должен был препровождаться к месту казни в рубашке, босиком, с черным покрывалом на голове.

Французский уголовный кодекс 1810 года вместе с положениями, относящимися к смертной казни, оказал огромное влияние на все последующее развитие буржуазного уголовного права. В период наполеоновских войн он нашел прямое или косвенное применение в странах, завоеванных Францией. В ряде государств Европы и Латинской Америки он использовался как образец при подготовке проектов национальных уголовных кодексов, поскольку обладал немалыми достоинствами, такими, как соблюдение требования формального равенства граждан перед законом, весьма практичная разработка важнейших уголовно–правовых институтов, по–своему логичное построение системы наказаний и т. д. Влияние этого кодекса, естественно, сохранилось и при принятии новых уголовных кодексов в бывших французских колониях. Конечно, в многочисленных кодексах, составленных по образцу французского УК 1810 г., по–разному определялся круг деяний, наказуемых смертной казнью, но признание целесообразности ее широкого применения в свое время имело принципиальное значение.

Развитие уголовного права в Англии и, в частности, его приспособление к условиям капиталистического общества происходило особыми путями, во многом отличаясь от буржуазного преобразования уголовного права в континентальной Европе. В отличие от более поздних буржуазных революций во Франции и других странах английская революция XVII века, по существу, не затронула феодального уголовного права, которое не изменилось в своей основе даже к началу XIX века. В период, когда французский уголовный кодекс 1810 года оказывал сильнейшее воздействие на уголовное право других стран, английское уголовное законодательство, система санкций и т. д. все еще находились на уровне первой половины XVII века.

Система санкций тогдашнего английского уголовного права отличалась чудовищной жестокостью. Свыше 200 статутов предусматривали в качестве единственной меры наказания смертную казнь. Она грозила не только тому, кто был застигнут вооруженным или переодетым в чужом лесу, но и виновному в злонамеренной порубке или уничтожении деревьев, в злонамеренном уничтожении скота и т. п. Смертной казнью каралась карманная кража на сумму свыше 1 шиллинга, если она была совершена в церкви, на ярмарке, во многих других местах[341]. Характерно, что английские юристы называли смертную казнь «основным» наказанием, а все остальные — «второстепенными».

Первым английским юристом, поддержавшим, хотя и в довольно робкой форме, отдельные мысли Монтескье и Беккариа, был Уильям Блэкстон, автор знаменитых «Комментариев к праву Англии» (1765 — 1769), четвертая книга которых была посвящена уголовному праву. Блэкстон указывал на необходимость установить соответствие между тяжестью преступления и суровостью наказания. Он подчеркивал значение не только карательных, но и предупредительных, и даже «исправительных» целей наказания. Блэкстон осуждал чрезмерное увлечение смертной казнью как основной мерой наказания, призывая к периодическому пересмотру статутов, предусматривающих эту меру.

Попытка критически рассмотреть систему и основные принципы английского уголовного права была предпринята Уильямом Иденом, автором вышедшей в 1771 г. книги «Принципы уголовного права». Считая угрозу главной целью наказания, Иден, однако, предлагал ограничить суровость уголовных законов соображениями «естественной справедливости» и «общественной пользы». Он выступал против неоправданной суровости и жестокости наказаний, подчеркивал необходимость приведения наказания в соответствие с тяжестью преступления. Не будучи решительным противником смертной казни, Иден тем не менее допускал ее применение лишь в случаях «абсолютной необходимости» и требовал отказаться от наиболее жестоких видов смертной казни[342].

В начале XIX века борьба за реформу уголовного права, и прежде всего за сокращение сферы применения смертной казни была перенесена в британский парламент. Ее возглавил видный адвокат и член парламента С. Ромильи. Его уголовно–правовая программа состояла в том, чтобы ограничить применение смертной казни лишь тяжкими преступлениями и в этих целях пересмотреть уголовное законодательство, отменив устаревшие статуты. В период с 1808 по 1818 год Ромильи и его сторонники внесли в английский парламент множество законопроектов, направленных на усовершенствование уголовного законодательства. Характерно, что ни один из этих законопроектов не содержал предложений о широкой реформе. Наоборот, в каждом из них предлагалось, как правило, отменить какой–либо конкретный устаревший статут, грозивший смертной казнью, скажем, за кражу из лавки на сумму до 5 шиллингов, за кражу из жилого строения на сумму до 40 шиллингов и т. п. Однако и эти весьма умеренные предложения Ромильи и его сторонников в большинстве своем были отвергнуты британским парламентом. И все же деятельность Ромильи во многом подготовила реформу английского уголовного законодательства, проведение которой началось в 20–х годах XIX века, когда министром внутренних дел был назначен Роберт Пиль, один из крупнейших английских государственных деятелей. Пиль провел через парламент несколько законов, которые должны были сделать уголовное правосудие более эффективным в борьбе с преступлениями. Он ставил своей целью отменить устаревшие статуты, «упростить и консолидировать» уголовное право путем издания новых законов. При этом Пиль считал целесообразным несколько смягчить санкции за уголовные преступления, в частности, отменить смертную казнь за отдельные явно незначительные деяния.

О характере проведенных Робертом Пилем реформ свидетельствуют, например, следующие факты. Была отменена смертная казнь за простую кражу на сумму свыше одного шиллинга, но она была заменена высылкой в колонии сроком на 7 лет или тюремным заключением на срок до 2 лет, к которым в качестве дополнительной меры присоединялась «публичная» или «частная» порка осужденного. Кража без взлома из церкви отныне не могла наказываться смертной казнью, но кража из церкви, сопряженная со взломом, по–прежнему каралась смертной казнью. Пособники «после факта совершения преступления», караемого смертной казнью, отныне наказывались тюремным заключением на срок до 2 лет (кроме укрывателей краденого, которые карались строже), однако пособники «до факта совершения преступления» по–прежнему могли приговариваться к смертной казни[343].

Таким образом, и после реформ Роберта Пиля, который ушел с поста министра внутренних дел в 1832 г., средневековая сущность английского уголовного права оставалась непоколебленной. И лишь в период между 1830 и 1880 гг. XIX века, т. е. за половину столетия, в Англии в результате отдельных парламентских актов была осуществлена реформа уголовного законодательства, которая в основном приспособила уголовное право к потребностям капиталистического общества.

Эта реформа состояла в отмене нескольких сотен устаревших законов, которые были заменены «консолидированными» актами, предусматривающими ответственность за отдельные группы преступлений (некоторые из них действуют по настоящее время). Одним из важнейших результатов этих реформ явилась отмена смертной казни за имущественные преступления, кроме тех, которые сопровождаются применением насилия к потерпевшему[344].

В 70 — 80–х годах XIX века в буржуазном уголовном праве возникло новое направление, которое в противоположность «классическому» иногда называют позитивистским. Оно было представлено двумя основными школами — «антропологической» («итальянской») и «социологической».

«Антропологи» (Ломброзо, Ферри, Гарофало), выступившие впервые в 70–х годах XIX века, рассматривали преступность как биологическое явление, а преступников — как особую породу людей, которую можно распознать по особым физическим признакам («стигматам»).

«Социологи», выступившие несколько позже, в 80–х годах XIX века, заявляли, что преступность есть результат взаимодействия множества факторов («физических», «индивидуальных» и «социальных») и что существует категория людей, находящихся в «опасном состоянии», от которых общество должно «защищаться» до того, как они совершат преступление.

«Антропологи» и «социологи» предлагали коренным образом реформировать уголовное право и процесс. Они предлагали отбросить как «устаревшие» важнейшие принципы и институты уголовного права: принцип соответствия наказания тяжести содеянного, понятия вины, вменяемости и т. п. При этом если «антропологи» выступали с более решительными предложениями в сфере карательной политики, требуя ее максимального ужесточения, за что даже получили со стороны своих противников прозвище «уголовных террористов», то требования «социологов» были значительно более умеренными. Это, в частности, проявилось и в отношении к смертной казни, идея широкого применения которой поддерживалась «антропологами», но не разделялась большинством сторонников социологической школы. Что же касается так называемого левого крыла этой школы, близкого к теориям социал–демократов, то виднейшие его представители на Западе и в России выступали решительными противниками смертной казни.

«Антропологи» требовали широкого применения смертной казни, пожизненного тюремного заключения, ссылки на необитаемые острова и в болотистые местности, объявляя их лучшими средствами «очищения» общества от преступников. Вступив в давний спор криминалистов о смертной казни, «антропологи» решительно высказались за ее применение. При этом Ферри, например, попытался обосновать эту позицию исходя из биологической трактовки законов общества. «Смертная казнь — писал он, — начертана самой природой во всех уголках вселенной, во всех моментах общественной жизни»[345]. Любопытно, что Ферри приветствовал изобретение в США электрического стула, считая это наиболее удобным способом «устранения» преступника из общества.

В то же время во взглядах «антропологов» имелись и немалые различия. Например, тот же Ферри порою возражал против позиции Ломброзо и Гарофало, настаивавших на применении смертной казни чуть ли не ко всем «прирожденным» либо так называемым неисправимым преступникам[346].

Во второй половине XIX века большое число сторонников «классической» школы уголовного права в ряде капиталистических государств перешло на позиции так называемой неоклассической школы. Они требовали проведения более гибкой и более либеральной карательной политики, предоставления судьям возможности большего учета смягчающих обстоятельств и особенностей личности правонарушителя при назначении наказания, допущения условного осуждения и досрочного освобождения и т. п. В соответствии с общей направленностью сторонники «неоклассической» школы настаивали на том, чтобы смертная казнь была постепенно устранена из системы уголовных наказаний. Этим криминалистам и другим противникам смертной казни, в числе которых было немало либеральных политиков и известных писателей, удалось добиться успехов в некоторых государствах Европы, хотя начиная с середины XIX века и вплоть до второй мировой войны эти успехи нередко прерывались поражениями, когда ранее отмененная смертная казнь вводилась вновь. Иногда отмена смертной казни относилась только к отдельным категориям преступлений.

Так, во Франции в ходе революции 1848 г. была отменена смертная казнь за политические преступления, что, однако, не помешало французской буржуазии в 1871 г. после подавления Парижской коммуны устроить кровавую расправу над коммунарами, которых расстреливали по приговорам военных трибуналов, а нередко и без суда и следствия. В том же 1848 г. смертная казнь за политические преступления была отменена по конституции Швейцарии, а по конституции 1874 г. она была исключена и за все иные преступления, совершенные в мирное время. Однако в 1879 г. общий запрет был отменен, и ряд швейцарских кантонов восстановил эту меру. Вновь смертная казнь была отменена на всей территории Швейцарии с 1942 г., когда вступил в силу уголовный кодекс 1937 г., одобренный на референдуме большинством населения страны.

Большим событием в истории движения аболиционистов стала отмена смертной казни в Италии в 1889 г. Это было осуществлено в связи с принятием, пожалуй, наиболее типичного «неоклассического» уголовного кодекса, подготовленного либеральным министром юстиции Цанарделли.

В некоторых странах получила распространение практика, когда смертная казнь не запрещалась законом, но суды переставали выносить смертные приговоры. Иногда такой отказ позже находил законодательное закрепление, но подчас фактическая отмена смертной казни так и не приводила на протяжении нескольких десятилетий к ее юридической отмене. Например, в Португалии смертная казнь была фактически упразднена в 1846 г., а юридически — в 1867 г., в Нидерландах ее перестали применять с 1861 г., а юридически отменили в 1870 г., в Норвегии фактически исключили с 1876 г., а юридически оформили запрет в 1902 г., с принятием нового уголовного кодекса, кстати, отчасти отразившего идеи социологической школы уголовного права[347]. Другим примером может служить Бельгия, где смертные приговоры, заменяемые актами помилования, фактически перестали приводить в исполнение с 1863 года (за редчайшими единичными исключениями во время мировых войн), но законодательство продолжало предусматривать санкцию в виде смертной казни за целый ряд преступлений. Более того, в 1975 г. к 11 составам преступлений, грозящим смертной казнью по бельгийскому уголовному кодексу, был добавлен захват заложников. Такая же, как в Бельгии, практика установилась на многие десятилетия в Люксембурге, где смертная казнь была законодательно отменена лишь в 1939 г.

Таким образом, к началу первой мировой войны успехи противников смертной казни в Западной Европе были очевидными, но территориально достаточно скромными: к этому времени смертная казнь была юридически отменена либо на протяжении десятилетий фактически не применялась лишь в Бельгии, Италии, Люксембурге, Нидерландах, Норвегии, Португалии и некоторых кантонах Швейцарии.

После первой мировой войны смертная казнь была отменена еще в целом ряде европейских государств, хотя во многих из них она была восстановлена накануне второй мировой войны либо еще раньше, в частности, там, где были установлены реакционные политические режимы.

Например, в Испании смертная казнь была отменена весьма либеральным уголовным кодексом 1932 года, однако восстановлена в 1935 г. В Италии, где смертная казнь, напомним, была отменена в 1889 г., она была восстановлена при фашистском режиме в 1926 г. — за государственные преступления, а в 1930 г., когда был принят новый уголовный кодекс министра юстиции Рокко, — за тяжкие общеуголовные преступления. Точно так же в Австрии смертная казнь была отменена в 1920 г., но восстановлена в 1934 г.

В Дании смертная казнь была отменена в 1930 г. в связи с принятием нового уголовного кодекса, сочетавшего в себе идеи «неоклассической» и «социологической» школ в уголовном праве (ее временно восстановили в 1946 г. с единственной целью покарать нацистских преступников и коллаборационистов). В Швеции смертную казнь отменили в 1921 г., в Исландии — в 1928 г., и уже больше в этих странах не восстанавливали.

Движение в пользу отмены смертной казни приобрело значительное число новых сторонников на Западе после второй мировой войны как непосредственная реакция на массовые казни нацистами участников Сопротивления и уничтожение в фашистских лагерях смерти миллионов ни в чем не повинных людей. Именно в этот период усилия аболиционистов получили решительную поддержку со стороны возникшего в конце 40–х годов движения «новой социальной защиты», возглавляемого видным французским юристом Марком Анселем. Сторонники «новой социальной защиты» выступают за проведение гуманистической уголовной политики, проводимой при строгом соблюдении закона, ориентированной на исправление правонарушителя и в максимальной степени гарантирующей права личности[348]. Сторонники «новой социальной защиты» выступают как самые решительные противники идеи, согласно которой целью наказания должно служить устрашение возможных правонарушителей. полиостью отрицают они и смертную казнь как способ проведения уголовной политики. В арсенал положений «новой социальной защиты» прочно вошла книга ведущих европейских экзистенциалистов середины XX века писателей Альбера Камю и Артура Кестлера «Размышления о смертной казни», где с философских, прежде всего этических, позиций обосновывается необходимость ее отмены[349]. В свою очередь, обращаясь к проблеме смертной казни, Марк Ансель привел целый ряд аргументов против ее применения (потворство «инстинкту искупительной мести», создание атмосферы насилия и ненависти, бесполезность, непоправимость и др.) и заявил, что «это кровавое наказание, пережиток примитивного уголовного правосудия, не может иметь места в системе гуманистической уголовной политики»[350].

В результате усилий аболиционистов, оказавших серьезное влияние на позицию многих капиталистических стран, нормы об отмене смертной казни были включены в тексты принятых после второй мировой войны конституций целого ряда европейских государств. Правда, в некоторых конституциях содержались оговорки, что смертная казнь отменяется лишь в мирное время. Так, в ст. 27 Конституции Италии 1947 г. провозглашалось: «Смертная казнь не допускается, кроме случаев, предусмотренных военными законами во время войны». В ст. 102 Конституции ФРГ 1949 г., напротив, было провозглашено безоговорочно: «Смертная казнь отменяется». Нет сомнения, что такая формулировка конституции ФРГ, принятой в тот период, когда еще не были проведены судебные процессы над многими нацистскими преступниками, отчасти преследовала и цель не допустить вынесения им смертных приговоров западногерманскими судами[351]. Вскоре после второй мировой войны в 1945 г. была отменена смертная казнь также и в Австрии.

После отмены этого наказания в Финляндии в 1950 г. и в Гренландии по уголовному кодексу, изданному для нее датскими властями в 1954 г., среди скандинавских государств не осталось ни одного, где законодательство предусматривало бы смертную казнь для мирного времени (но в некоторых из них сохраняется возможность ее назначения во время войны).

Новая волна отмены смертной казни в Европе приходится на вторую половину 70–х годов. После свержения реакционного режима «черных полковников» в Греции по конституции 1975 г. была отменена смертная казнь за политические преступления, «кроме случаев, когда политическое преступление соединено с уголовным» (ст. 7.3). Впоследствии отмена смертной казни в Греции распространилась и на общеуголовные преступления. В Португалии после апрельской революции 1974 г., свергнувшей реакционный политический режим, в конституции была вновь провозглашена отмена смертной казни на этот раз в формулировке: «Применение смертной казни допускается в исключительных случаях» (ст. 25.2). Установление демократического режима в Испании имело одним из своих последствий запрещение смертной казни в мирное время (ст. 15 Конституции 1978 г.).

Представляется необходимым более подробно рассмотреть решение вопроса о смертной казни в таких странах, как Великобритания, Франция и США.

В Великобритании, как отмечалось выше, круг деяний, наказуемых смертной казнью, значительно сократился к концу XIX века и по существу ограничивался посягательствами против личности, прежде всего убийством. В 1957 г. был принят новый закон об ответственности за убийство, где перечислялось пять признаков тяжкого убийства, только при наличии которых отныне мог быть вынесен смертный приговор (убийство ради совершения другого тяжкого преступления, при сопротивлении аресту, при побеге из–под стражи и др.). Вслед за этим под давлением английских аболиционистов, позиции которых особенно сильны в лейбористской партии и среди интеллигенции, британский парламент в 1965 г. принял закон об отмене смертной казни за тяжкое убийство, но лишь временно, сроком на 5 лет, до 31 июля 1970 г. Такое решение было связано с тем, что защитники смертной казни в Великобритании предсказывали неизбежный рост числа убийств после ее отмены. Однако эти предсказания не оправдались, количество зарегистрированных тяжких убийств в Англии и Уэльсе после временной отмены смертной казни колебалось «в пределах нормы»[352]. Поэтому 18 декабря 1969 г. британский парламент принял закон об отмене смертной казни за тяжкое убийство «навсегда». Формально по уголовному праву Великобритании ныне сохраняется возможность вынесения смертного приговора за три вида преступлений: государственную измену, сопряженное с убийствами морское пиратство и поджог королевских доков, но процессов по делам о таких преступлениях давно уже не было. Следует отметить, что после отмены смертной казни за тяжкое убийство, в британский парламент 18 раз вносились законопроекты с требованием ее восстановления прежде всего для лиц, виновных в террористических акциях, приведших к гибели людей. Последние упорные дебаты прошли в палате общин в июне 1988 г.: в ходе их премьер–министр М. Тэтчер, выступающая за восстановление смертной казни, разрешила, как всегда, членам своего кабинета занять по данному вопросу собственную позицию. Однако в результате голосования, как и прежде, сторонники восстановления смертной казни остались в меньшинстве[353].

Отмена смертной казни в Великобритании прямо или косвенно отразилась на законодательстве ряда государств, исторически связанных с Великобританией в качестве ее бывших доминионов и близких ей по своим правовым системам. Так, в Австралии, где уголовное законодательство является в основном прерогативой отдельных штатов, движение аболиционистов получило новую поддержку и с 1984 г. в последнем из штатов смертная казнь отменена. В Канаде смертная казнь первоначально была отменена временно в 1967 г. за все виды тяжкого убийства, кроме убийства полицейских и тюремных служащих. В 1976 г. смертная казнь за тяжкое убийство была отменена в Канаде «окончательно». Законопроект о восстановлении смертной казни, внесенный в канадский парламент в июне 1987 г., был отвергнут. При этом премьерминистр Канады, возражая против законопроекта, сослался на снижение числа зарегистрированных убийств после отмены смертной казни.

Наконец, Новая Зеландия — также один из бывших британских доминионов — даже опередила свою бывшую метрополию. В Новой Зеландии смертная казнь была отменена в 1961 г. применительно ко всем преступлениям за исключением государственной измены (в истории Новой Зеландии не было ни одного судебного процесса по обвинению в государственной измене). Заметим, что королевская комиссия по вопросам смертной казни в Великобритании рекомендовала ее отмену еще в 1961 г., однако британский парламент проявил большую осторожность, чем новозеландские власти в реализации такого рода рекомендаций.

Из западноевропейских континентальных государств дольше всех смертная казнь сохранялась во Франции. Во французском уголовном кодексе после внесения в него в 1960 г. новых статей о государственных преступлениях насчитывалось не менее 20 видов преступных посягательств, караемых смертной казнью. Правда, количество приводимых в исполнение смертных приговоров с 1958 г., когда была учреждена V республика и принята действующая ныне конституция, постоянно сокращалось, поскольку президенты активно использовали право помилования: из 17 исполненных за этот период смертных приговоров при президенте Де–Голле было казнено 11 человек, при президенте Помпиду — 3 и, наконец, при Жискаре д’Эстене — 3. После парламентских выборов 1981 г., принесших победу представителям левых сил, французский парламент 9 октября 1981 г. принял закон об отмене смертной казни. В соответствии с этим законом санкции статей Особенной части уголовного кодекса, которыми предусматривалась смертная казнь, заменены на «пожизненное заключение»[354].

После запрещения смертной казни во Франции стало возможным констатировать, что эта мера наказания отменена юридически или фактически во всех капиталистических государствах Европы, кроме частично расположенной там Турции, где смертные приговоры выносятся весьма часто. Следует также отметить некоторые особенности законодательного решения этого вопроса в Ирландской республике. По закону об уголовном правосудии 1964 года в Ирландии была провозглашена отмена смертной казни, однако с очень существенными оговорками: смертная казнь сохраняется не только за государственную измену, но и за убийство при некоторых отягчающих обстоятельствах (убийство полицейского, тюремного служащего и др.)[355]. Фактически с 1954 г. смертные приговоры в Ирландии не выносились.

Отражением сложившейся в Западной Европе ситуации стало решение, принятое объединением государств — Европейским Советом — 28 апреля 1983 г. Страны, входящие в него, подписали «Протокол № 6 к Конвенции о защите прав человека, касающийся отмены смертной казни». Статья 1 этого Протокола гласит: «Смертная казнь должна быть отменена. Никто не может быть приговорен к этому наказанию или казнен». В ст. 2 Протокола государствам–участникам разрешено введение смертной казни за преступления, совершенные во время войны либо в условиях, когда грозит ее приближение. В момент составления Протокола его подписали представители 13 стран из 21, входящей в Европейский Совет[356].

Особенно подробного рассмотрения заслуживает вопрос о смертной казни в США, где поиски решения оказываются, пожалуй, наиболее сложными, противоречивыми и даже драматическими.

За последнее десятилетие в США произошли весьма существенные изменения в законодательстве о смертной казни, в масштабах вынесения смертных приговоров и в особенности в количестве приговоров, приводимых в исполнение. В период с 1930 по 1967 г. в США было казнено 3859 человек, причем 53% казненных были неграми, хотя в населении страны их доля никогда не составляла более 12 %. Выступления противников смертной казни, в том числе и тех, кто справедливо отмечал расистский характер применения этой меры в США, имели своим результатом постепенное сокращение количества ежегодно выносимых смертных приговоров и в особенности числа приговоров, приводимых в исполнение. Так, если в 30–годах в США ежегодно приводились в исполнение в среднем 167 приговоров, то в 40–х годах — 140, а в 50–х годах — 72 смертных приговора. В 60–х годах число ежегодно приводимых в исполнение смертных приприговоров стало сокращаться еще более резкими темпами: с 72 в 1961 г. до 2 в 1967 г., после чего в США фактически установился мораторий на приведение в исполнение смертных приговоров[357]. Заметим, что мораторий распространялся лишь на приведение таких приговоров в исполнение, но не на вынесение приговоров: суды продолжали приговаривать виновных к смертной казни, когда считали это необходимым. Становилось очевидным, что дальнейшая судьба смертной казни в стране зависит от того, какую позицию займет в этом вопросе Верховный суд США.

К этому времени, то есть к началу 70–х годов, в девяти американских штатах уже были приняты законы о полной отмене смертной казни, в пяти штатах она предусматривалась лишь за некоторые редко встречающиеся преступления, а в шести штатах судьи на протяжении долгих лет не выносили смертных приговоров. Верховный суд штата Калифорния 28 апреля 1972 г. признал смертную казнь противоречащей конституции этого штата[358]. Однако в остальных 29 штатах, то есть в подавляющем их большинстве, законодательство грозило смертной казнью за многие преступления, а суды продолжали выносить смертные приговоры. Что касается федерального уголовного кодекса и законодательства округа Колумбия, то ими всегда, как и ныне, предусматривалась смертная казнь, причем за весьма внушительный перечень преступлений. (В октябре 1988 г. к их числу конгресс США добавил убийство федерального служащего, совершенное торговцами наркотиками.)

29 июня 1972 года Верховный суд США, наконец, рассмотрел три из более чем шестисот жалоб приговоренных к смертной казни, которые просили отменить эти приговоры, ссылаясь на то, что смертная казнь представляет собой «жестокое и необычное наказание», а следовательно, противоречит VIII поправке к конституции США, а также XIV поправке, запрещающей штатам «лишать какое–либо лицо жизни… без надлежащей правовой процедуры». В решениях по делам Фурмена и двух других негров, принятых большинством голосов 5 судей против 4, Верховный суд признал противоречащим конституции назначение и исполнение смертного приговора в данных конкретных случаях. Однако ни либеральные сторонники этого решения, ни его консервативные противники не смогли прийти к согласию в аргументации своей позиции, ввиду чего, вопреки обычной практике, каждый из 9 судей написал свое мнение отдельно, даже те, кто оказались в большинстве. При этом только двое судей, Т. Маршалл и В. Бреннан, пришли к выводу, что смертная казнь при любых обстоятельствах абсолютно противоречит американской конституции[359].

Решение Верховного суда США по делу Фурмена означало не только отмену смертного приговора указанным трем апеллянтам, но и сохранение жизни для всех тех почти шестисот человек, кто ранее был приговорен к смертной казни и находился в американских тюрьмах в ожидании, какую позицию займет Верховный суд. Однако его решение носило весьма ограниченный характер и отнюдь не означало, что в США покончено со смертной казнью. В нем признавались неконституционными лишь рассмотренные Верховным судом смертные приговоры, что вело к признанию таковыми и всех других приговоров, вынесенных на основании действовавших в то время законов. Поэтому решение Верховного суда от 29 июня 1972 г. послужило лишь толчком к реформе законодательства штатов, предусматривающего смертную казнь и определяющего условия ее назначения. Уже через полгода после решения Верховного суда по делу Фурмена почти в половине американских штатов были приняты новые законы, предписывающие по существу обязательное вынесение смертного приговора за тяжкое убийство при отсутствии смягчающих обстоятельств, а иногда и за другие преступления, но каждый раз при условии соблюдения достаточно строгих и определенных процессуальных правил. Число штатов, принимавших такого рода законы, все время росло, и к середине 1976 г., к моменту нового решения Верховного суда по данному вопросу, достигло тридцати пяти. На основании этих законов американские суды даже с большей энергией, чем прежде, стали выносить смертные приговоры. Снова стала выстраиваться «очередь смертников» — тех, кому были вынесены смертные приговоры, а власти штатов все же не решались приводить их в исполнение, ожидая, чтобы Верховный суд США вновь высказался по данному вопросу, уже применительно к новому, «исправленному» законодательству американских штатов.

Таким образом, решение Верховного суда по делу Фурмена, казавшееся предтечей полной отмены смертной казни в США, породило обратную реакцию, активизировав сторонников ее применения в законодательных собраниях штатов, среди обвинителей, судей и т. д.

2 июля 1976 г. Верховный суд США, в составе которого сменился лишь один из его членов, вновь вернулся к вопросу о смертной казни. Он вынес решение по делу Грегга, приобретшему, подобно делу Фурмена, наибольшую известность, и по четырем другим делам. Во всех из них обжаловались смертные приговоры осужденным за тяжкое убийство, которые были вынесены в пяти различных американских штатах на основании законов, принятых уже после решения Верховного суда США 1972 г. по делу Фурмена. На этот раз судьи В. Бреннан и Т. Маршалл, решительные противники смертной казни, остались в меньшинстве, а Верховный суд большинством в 7 голосов против 2 постановил, что «смертная казнь не есть такое наказание, которое никогда не может применяться, независимо от обстоятельств преступления, независимо от свойств личности преступника и независимо от процедуры принятия решения о назначении этого наказания»[360]. Теперь Верховный суд во главе с его тогдашним председателем У. Бергером со всей определенностью заявил, что смертная казнь в принципе не противоречит конституции США, ответив таким образом на вопрос, остававшийся открытым после решения по делу Фурмена. Однако Верховный суд признал неконституционными законы тех штатов, которые либо предписывают автоматическое вынесение смертного приговора, лишающее суд присяжных всякой свободы выбора, либо, напротив, при решении вопроса о назначении смертной казни предоставляют им слишком широкое усмотрение.

Решение Верховного суда по делу Грегга послужило сигналом к приведению в исполнение смертных приговоров: «очередь смертников» вновь, как и накануне принятия решения по делу Фурмена, составила к середине 1976 г. около 600 человек. Правда, в первое время смертные приговоры приводились в исполнение лишь в единичных случаях. В 1977 г., впервые после описанного выше моратория, начавшегося после 1967 г., был казнен один из приговоренных к смерти, а затем, до конца 1982 г., было казнено еще 6 человек, и лишь после этого количество приводимых в исполнение смертных приговоров в США стало расти и составило, по данным министерства юстиции США, 66 на 1 октября 1986 г.[361]. В целом же разрыв между числом приговариваемых к смертной казни и количеством приводимых в исполнение приговоров достигает все больших размеров. Достаточно сказать, что в 1982 г., например в 28 из 37 штатов, где законодательство разрешает применение этой меры наказания, было вынесено 264 смертных приговора, а казнено 2 человека. В результате «очередь смертников» к 1 мая 1988 г., по данным некоторых общественных организаций, составила около 2048 человек, в том числе в штате Флорида — 283, в штате Техас — 259 осужденных. Эти расхождения между числом приговариваемых к смертной казни и казненных в известной мере связаны с тем, что по сложившейся ныне практике в США все смертные приговоры обязательно оказываются предметом рассмотрения апелляционных инстанций не только в соответствующем штате, но и на федеральном уровне, вплоть до Верховного суда США.

Итак, к настоящему времени уголовное законодательство большинства американских штатов, а также федеральные уголовные законы содержат в своем арсенале смертную казнь как один из видов наказания. Если не считать норм федерального законодательства (как правило, неприменяемых), по которым смертная казнь предусмотрена за несколько видов наиболее тяжких, в том числе государственных преступлений, американское законодательство ныне грозит смертной казнью лишь за тяжкое убийство или лишение жизни, явившееся результатом другого тяжкого преступления. Попытки законодательных собраний некоторых штатов распространить эту меру наказания на иные преступления, например на вооруженное ограбление или изнасилование, встретили оппозицию не только со стороны Верховного суда США, но и Верховных судов отдельных штатов; в этих случаях вынесение смертного приговора признается ими «жестоким и необычным наказанием». Вместе с тем Верховный суд США уже несколько раз объявлял неконституционными законы, предписывающие обязательное применение смертной казни даже за наиболее опасные виды тяжкого убийства. Таковым, в частности, был признан закон штата Луизиана, не оставлявший присяжным свободы выбора и возможности учитывать смягчающие обстоятельства в случае убийства полицейского при исполнении им служебных обязанностей[362].

Характерно, что уголовное законодательство лишь 18 американских штатов содержит ограничения относительно возраста лиц, приговариваемых к смертной казни, однако, как правило, и в этих штатах установлен достаточно низкий минимум в 16 лет на момент совершения преступления. В истории США было немало случаев, когда приводились в исполнение смертные приговоры, вынесенные даже 12–летним детям. По состоянию на 1 января 1983 г. в «очереди смертников» находилось 18 приговоренных к смертной казни, которые были осуждены за преступления, совершенные ими в возрасте до 18 лет, причем двое из них — в возрасте 15 лет. Многочисленные обращения в Верховный суд США с просьбой признать неконституционными законы, допускающие применение смертной казни к несовершеннолетним, долгое время не принимались им к рассмотрению. Лишь 28 июня 1988 г. Верховный суд США рассмотрел дело Томпсона, приговоренного в штате Оклахома к смертной казни за убийство, которое он совершил в 15–летнем возрасте (законодательство штата Оклахома не содержит ограничений по возрасту для вынесения такого приговора). Большинством в 5 голосов против 3 Верховный суд признал смертную казнь 15–летнего преступника противоречащей конституции, однако возможность казни подростков, достигших 16 лет, у членов суда сомнений не вызвала[363].

Изменились за последнее время и виды исполнения приговоров к смертной казни. Среди них законодательство различных американских штатов ныне предусматривает, наряду с «традиционными» электрическим стулом, газовой камерой, повешением и расстрелом, также и внутривенное вливание снотворного и парализующих веществ. Законы об осуществлении смертной казни этим последним методом, называемым «эвфаназией» — убийством из сострадания, приняты в Оклахоме, Техасе, Нью–Мексико и ряде других штатов.

Противники смертной казни в США продолжают борьбу за ее отмену. При этом они подчеркивают, что в США накоплен уже большой статистический материал, показывающий, что отмена или восстановление смертной казни в отдельных штатах (иногда на 10 — 15 лет) не оказывают влияния на количество регистрируемых преступлений, караемых этой мерой наказания. Точно так же и сопоставление данных по штатам, в одних из которых смертная казнь существует, а в других — отменена, приводит нередко к парадоксальным выводам, что уровень преступлений, караемых смертной казнью, оказывается ниже как раз в тех штатах, где она упразднена.

Противники смертной казни в США напоминают также, что в прошлом эта мера неизменно служила проявлением расистской судебной политики: к приведенным выше цифрам добавим, что в США ни один белый никогда не был казнен за убийство черного. Однако, предупреждают они, и новое законодательство отнюдь не исключает возможности судейского произвола, а следовательно, и расовой дискриминации. Исследования, проведенные в конце 70–х начале 80–х годов во Флориде, Джорджии и других южных штатах, неопровержимо свидетельствуют, что смертные приговоры выносятся чаще всего обвиняемым–неграм, в особенности в тех случаях, когда потерпевшие принадлежат к белой расе[364].

Вместе с тем в настоящее время для американских криминалистов очевидна бесперспективность борьбы за отмену смертной казни в общегосударственном масштабе, поскольку этого не допустят ни законодательные собрания большинства штатов, ни большинство членов Верховного суда, ни конгресс США. Поэтому ученые–юристы, почти без исключений решительные противники смертной казни, считают необходимым в настоящих условиях добиваться хотя бы максимально ограниченного и «справедливого» вынесения смертных приговоров, то есть всего лишь совершенствования существующей практики. Именно к этому сводятся, по существу, итоги проведенного «Журналом уголовного права и криминологии» в 1983 г. симпозиума по актуальным проблемам смертной казни в США, материалы которого составили почти 500 страниц объемистого номера этого журнала[365].

Из крупных развитых капиталистических государств, не считая США, смертная казнь предусмотрена ныне лишь законодательством Японии прежде всего в качестве альтернативной санкции за умышленное убийство. Со времени второй мировой войны число выносимых и в особенности приводимых в исполнение смертных приговоров в этой стране постоянно сокращалось и ныне ежегодное число казненных исчисляется единицами. Подобно США, в Японии имеется довольно большая «очередь смертников», поскольку вынесенный смертный приговор приводится в исполнение только по особому разрешению министра юстиции. (Предполагается, что на 1 июня 1980 г. в тюрьмах Японии содержались 48 приговоренных к смертной казни, в том числе и те, кто находился под угрозой приведения приговора в исполнение более 30 лет[366].)

Следует отметить: опросы общественного мнения в США и во многих западноевропейских странах свидетельствуют, что в последнее время большинство населения в них выступает за допустимость смертной казни, хотя и по сравнительно узкому кругу преступлений. В частности, опросы, проводившиеся институтом Геллапа и другими организациями, исследующими общественное мнение в США, показывают, что за сохранение (или восстановление) смертной казни в 1966 г. выступало 42% американцев, в 1976 г. — 64%, в 1986 г. — 72%[367]. Весьма показательными являются и результаты референдума, проведенного в одном из крупнейших американских штатов Калифорния 7 ноября 1972 г., после того как Верховный суд штата (что отмечено выше) запретил смертную казнь. На референдум было вынесено предложение о восстановлении смертной казни за государственную измену, организацию крушения поезда с многочисленными жертвами и за дачу ложных показаний, имевшую следствием казнь невиновного. В ходе референдума за восстановление смертной казни высказалось 5 386 904 избирателя, против — 2 591 541 (соответственно 67,5% и 32,5%). Близкие показатели были получены и в результате опросов общественного мнения, проводившихся в других странах. Судя по ним, процент голосующих за смертную казнь значительно возрастает, если опрос проводится вскоре после известия о каком–либо преступлении, вызвавшем особенное негодование населения. Если учитывать именно такие опросы, то в Англии за введение смертной казни для террористов выступает 88% населения, во Франции за допустимость смертной казни высказывается 75% населения, в ФРГ — 67%. По результатам опроса, проведенного в Канаде в 1984 г., когда в стране получили большой резонанс случаи похищения и убийства детей, а также нападений на полицейских, 70% канадцев высказались за применение смертной казни к осужденным за эти преступления[368]. Представляют большой интерес и результаты опросов общественного мнения, проводившиеся на протяжении весьма длительного периода .времени в Италии. В 1949 г., вскоре после отмены смертной казни, 71% населения Италии выступал за смертную казнь, 29% — против. В 1982 г., то есть после нескольких десятилетий запрещения смертных приговоров, за смертную казнь выступало 58% населения, 42% — против[369].

Проблемы смертной казни за последнее время нередко оказывались в западных странах в центре дискуссий, в которых участвовали политические деятели, юристы, философы, журналисты, представители, самых различных слоев общества. Так, в Соединенных Штатах вопрос о смертной казни не раз становился предметом ожесточенной политической борьбы в ходе избирательных кампаний (последнее тому свидетельство — полемика между Дж. Бушем, решительным сторонником смертной казни, и М. Дукакисом, столь же решительно выступившим за ее отмену в ходе президентских выборов 1988 г.). По проблемам смертной казни на Западе накопилось уже попросту необозримое количество публикаций как общего плана, так и специальных криминологических и юридических работ, в частности по результатам исследований ее эффективности. Нередко этим проблемам посвящаются серии статей, а то и целые номера популярных журналов, издаваемых миллионными тиражами и распространяемых во многих странах. Если попытаться обобщить аргументы, к которым в настоящее время наиболее часто прибегают сторонники и противники смертной казни на Западе, то они представляются следующими (с учетом и возможных контраргументов противной стороны).

Сторонники смертной казни утверждают, что для наиболее отвратительных преступлений эта мера — единственно справедливое наказание. Такая мера, говорят они, служит защите .общества от самых опасных и, очевидно, неисправимых преступников, в борьбе с которыми без нее государство не может обойтись. Далее, введение смертной казни представляется необходимым ее сторонникам хотя бы для лиц, приговоренных к пожизненному заключению и там совершивших новое преступление, с их точки зрения остающееся безнаказанным. Вопреки утверждениям о вредном воздействии смертной казни на общественную мораль, ее сторонники ссылаются на телевидение, которое в гораздо большей степени распространяет самые жестокие нравы. Наконец, используются как аргумент в пользу смертной казни и приведенные выше результаты опросов общественного мнения.

Противники смертной казни в свою очередь ссылаются на целый ряд соображений в пользу ее отмены, многие из которых были названы выше при изложении взглядов Беккариа, Марка Анселя и других авторов, а также на результаты статистических обследований, свидетельствующих о том, что упразднение или введение смертной казни не оказывает сколько–нибудь существенного воздействия на количество преступлений, за которые могла бы быть назначена эта мера.

В заключение хотелось бы обратить внимание на то, что об общей картине распространения смертной казни в современном капиталистическом мире не следует судить исходя лишь из фактов ее отмены. Даже принимая во внимание то обстоятельство, что помимо названных стран смертная казнь формально отменена и в ряде государств Латинской Америки, необходимо учитывать, что ныне она остается в арсенале уголовного законодательства более ста государств несоциалистического мира. В некоторых из них, например в ЮАР, ежегодное количество приведенных в исполнение смертных приговоров исчисляется десятками и даже сотнями. Но и в тех странах, где смертная казнь отменена по закону, в распоряжении репрессивного аппарата остаются возможности внесудебных расправ, жертвами которых чаще всего становится представители революционных, национально–освободительных и иных демократических движений. Об этом свидетельствует практика реакционных режимов в ряде государств Латинской Америки, которые предпочитает, независимо от того, предусмотрена ли их законодательством смертная казнь или нет, расправляться со своими политическими противниками без суда и следствия, нередко с помощью армии, полиции либо правых террористических организаций.