Говоря о смертной казни, необходимо отличать ее положение в законодательствах от ее положения на практике: отмена смертной казни в уголовных уложениях не всегда вела к прекращению ее применения, и, наоборот, известны примеры ее полного фактического вымирания при ее существовании в законодательствах.

Пример полной отмены смертной казни в законодательстве был дан Россией, где еще в 1744 году было сделано распоряжение императрицей Елизаветой о представлении ей на рассмотрение всех смертных приговоров, а 30 сентября 1754 г. состоялся указ сената об отмене смертной казни и о замене ее пожизненными каторжными работами с клеймением преступника клеймом «Вор» на лбу и щеках и вырезыванием ноздрей. Однако позднейшая судебная практика истолковала этот указ, как отменяющий смертную казнь не за все преступления, и поэтому смертные приговоры были вынесены и приведены в исполнение, например, в 1764, 1771, 1775 годах и др.

Но отмена казни в действительности в России не совершилась, так как заменившее ее наказание кнутом с обязательным требованием производить его «жестоко» было замаскированной смертной казнью. Тем не менее нельзя не признать громадного значения за повелениями императрицы Елизаветы: институт легального убийства получает первый серьезный удар. Если смертная казнь не исчезла вполне из русского законодательства, то область ее применения была сужена до пределов, не известных европейским законодательствам не только того времени, но и более позднего.

Смертная казнь считает годы своего существования тысячелетиями, а свои жертвы — миллионами. Пройдя долгий кровавый путь, она с гордостью указывает своим противникам, что ее жертвенники стоят почти во всех государствах. Это — верно. Но несомненно также, что все еще страшная своею силою, продолжающая сокрушать ежегодно сотни человеческих жизней, она с каждым годом слабеет. Совершавшаяся ранее среди торжественной обстановки, при свете яркого солнца, она спряталась теперь в мглу темной ночи или в потемки раннего утра. Не знавшая ранее врагов, не имевшая противников, она теперь принуждена вести упорную борьбу за свое сохранение, и в лицо ей все чаще бросают позорные упреки и тяжкие обвинения. В законодательных учреждениях некоторые партии энергично борются за ее отмену.

За истекшее XIX столетие значительно сокращено число случаев ее возможного применения. Область ее применения в более отдаленном прошлом была почти беспредельна. Не было ни одного преступления, скольконибудь серьезно затрагивавшего интересы правительства и господствовавшего класса, за которое закон не грозил бы смертной казнью. Применение ее оправдывалось указаниями на «общественную пользу», которая понималась довольно своеобразно. Известен закон Древнего Рима, предписывавший предавать казни не только раба — убийцу своего господина, но и всех других рабов, которые жили при том же господине. В правление Нерона один помещик был убит рабом, мстившим ему за гнусное насилие над ним. Согласно закону, должны были подлежать казни свыше 400 рабов, совершенно непричастных к преступлению. Такая массовая казнь волновала народ, но тем не менее она была совершена по настоянию сенаторов, требовавших ее во имя «общественной пользы», то есть пользы класса рабовладельцев.

Классовые неравенства находят свое яркое отражение в законодательстве о смертной казни. Жизнь лиц из низших классов почти совсем не ценилась. В Индии судра подлежал смертной казни за целый ряд преступлений, которые не считались преступными, если их совершал брамин.

Кража цветка из сада брамина влекла за собою для судры увечащее наказание — отрубание руки или даже смертную казнь. Позднее, при замене рабства крепостничеством, положение мало изменилось, и крестьяне подлежали казни даже за такие проступки, как ловля раков в озерах помещика или охота в его лесах. Ордонанс 1386 года, изданный в Париже, грозил смертной казнью за расстановку тенет для поимки голубей. Одним из наружных показателей могущества сеньора была воздвигнутая в его владениях виселица: у герцога она была о шести столбах, у барона — о четырех, у шателена — о трех и у остальных только о двух столбах.

Мы поэтому не удивляемся, что сознательные представители трудящихся классов населения заявили себя в массе более энергичными противниками смертной казни, чем, например, аристократия и духовенство, среди которых, наоборот, часто встречаются сторонники этого наказания.

Так, в конце XVIII века вопросы уголовного законодательства подвергаются всенародному обсуждению при составлении в 1789 году наказов депутатам, посылаемым в Париж для работы над обновлением государственного строя.

Менее всего интересовал вопрос о смертной казни духовенство. Только в двух наказах оно высказывается за ограничение этого наказания. Духовенство же г. Нанси требует, чтобы законы, изданные против дуэлей, соблюдались со всей строгостью. Следует заметить, что эти законы были в высшей степени жестоки: дуэлянты подлежали смертной казни; в случае бегства виновного, он осуждался заочно, и казнь исполнялась над изображением осужденного; казни исполнялись даже над трупами убитых на дуэли; лакеи и прислуга, передавшие письмо с вызовом на дуэль, подлежали телесному наказанию и клеймению раскаленным железом.

Интересно выяснить отношение избранных депутатов к смертной казни.

Франция переживает революцию. Дух народа приподнят как никогда. Национальное собрание слушает доклад депутата Лепельтье–Сан–Фаржо. Он критикует современное ему кровавое законодательство и требует полной отмены смертной казни за одним исключением: глава партии, объявленной декретом законодательного собрания революционной, должен быть казнен не для искупления своей вины, но ради безопасности государства. Этот доклад и прения по нему, бывшие более ста лет тому назад, полны глубокого интереса.

«Закон тем менее достигает цели, чем более он расходится с гуманностью». Таково основное положение докладчика, из которого он делает вывод, что первым требованием уголовного закона является его гуманность. Жестокий закон, противный общественному мнению, не применяется, и преступление остается безнаказанным. В виде примера он указывает на требование закона казнить за кражу у господ, «но господа предпочитают теперь прогнать неверного слугу, нежели донести на него властям; если же дело доходит до суда, то государственный обвинитель, свидетели и потерпевший и даже сами судьи входят между собою в соглашение для защиты обвиняемого от смертной казни и оправдывают его». (Заметим здесь, что именно этими соображениями безнаказанности преступления объясняется петиция банкиров в Лондоне в начале XIX века: более 1000 банкиров и купцов просили парламент об отмене смертной казни за подделку банковых билетов и мотивировали свою просьбу, между прочим, тем, что громадное число оправданий за это преступление объясняется нежеланием применять смертную казнь: «опасность грозит, — писали они, — самому праву собственности».)

Вторым требованием уголовного наказания Лепельтье–Сан–Фаржо считал соразмерность между виною преступника и применяемой к нему карой; применение же смертной казни к вору, совершившему кражу со взломом, и к убийце является нарушением этого требования.

Исходя из принципов устрашения и исправления, Лепельтье требовал от наказания, чтобы оно было длящееся, публичное и отбывалось, по возможности, в мест совершения преступления.

Переходя к вопросу о смертной казни, докладчик не останавливается на пресловутом вопросе о праве на наказание. Государство имеет это право так же, как имеет право убивать врагов во время внешней войны. Преступиник — внутренний враг, и, если нет других средств побороть его, смертная казнь необходима. Но способна ли она остановить движение преступности? По мнению докладчика, — ни в каком случае. Никогда боязнь смерти не останавливает преступника. Он всегда надеется избежать наказания. Простая, неквалифицированная смертная казнь, о которой теперь только и может идти речь, не устрашает, а зрелище казней развращает зрителя. Однако эта критика не помешала автору предложить в замену смертной казни продолжительное суровое заточение с предварительной трехдневной публичной выставкой в кандалах у позорного столба на площади. Имя осужденного, его преступление и приговор должны быть написаны на доске над головой преступника. На этой же доске должно быть описано и наказание, предстоящее виновному: «одно из наиболее горячих желаний человека — быть свободным, потеря свободы будет первым условием его наказания. Вид неба и света — одна из самых приятных радостей; осужденный будет заключен в темный карцер. Общество и общение с людьми необходимы для счастья людей — осужденный будет содержаться в полнейшем одиночестве. Его тело закуют в железо. Хлеб и вода будут его пищей, солома для подстилки будет дана в необходимом размере»… «Но не будем забывать, что всякое наказание должно быть гуманно, и внесем некоторое утешение в этот темный карцер страдания. Первое и главное смягчение этого наказания — сделать его временным… Слово «навсегда» — страшно и неразрывно связано с чувством отчаяния. Преступник должен постепенно получать разные льготы и облегчение своего положения».

Предложение об отмене смертной казни было отвергнуто почти единогласно. Публика, переполнявшая трибуны, была на стороне защитников смертной казни и аплодировала решению Национального собрания сохранить эшафот и на будущее время. Из речей ораторов, выступавших за отмену смертной казни, мы остановимся на двух наиболее интересных. Одну из них произнес знаменитый Робеспьер, а другую, очень обширную и всесторонне освещавшую вопрос, депутат от г. Парижа Дюпор. Робеспьер доказывал, что смертная казнь несправедлива и бесполезна. «Победителя, умерщвляющего побежденного врага, зовут варваром. Человек, убивающий ребенка, которого он может обезоружить и наказать, — чудовище. Обвиняемый, которого осуждает на смерть общество, тот же побежденный и беспомощный неприятель; он, сравнительно с обществом, еще более слаб, чем ребенок перед взрослым… И поэтому в глазах правды и справедливости эти сцены казней — лишь отвратительные убийства». Варварский закон налагает цепи на человека; он — оружие, которым пользуются деспоты, чтобы подчинить народ своему игу; он написан кровью… О необходимости смертной казни говорят защитники старой, варварской рутины. Но разве государство не располагает другими средствами для борьбы с преступлениями? Закон должен быть образцом справедливости. Но, если он заставляет проливать человеческую кровь и показывает народу сцены жестокости и убийства, то он действует развращающе».

Речь Дюпора была произнесена от имени комитетов по пересмотру уголовного законодательства и конституционного.

Она произвела впечатление на слушателей, но враждебное отношение большинства аудитории было очевидно для оратора, и он с грустью сознавал, что его речь лишь отсрочивает на четверть часа торжество смертной казни. Лишь один раз Национальное собрание аплодировало Дюпору, когда он возражал защитнику казни в рясе. Это духовное лицо прервало речь Дюпора возгласом, что Смертная казнь допущена к употреблению Библией. Дюпор напомнил ему, что братоубийца Каин не был казнен, а Национальному собранию он напомнил, что в 8–й статье «Декларации прав человека и гражданина» оно само признало: «Закон может устанавливать лишь действительно и очевидно необходимые наказания», смертная же казнь не принадлежит к числу таких наказаний. Она не устрашает преступников; они видят в ней лишь ее материальную сторону, нравственная сторона их не касается; наказание смертью для них только смерть, а смерть — дурная четверть часа.

В речи Дюпора сторонники обоих новых течений в области уголовного права при желании могли бы найти их основные идеи. «Убийца — поистине больное существо», — вот мысль Дюпора, которая несколько десятилетий спустя нашла себе выражение в трудах уголовно–антропологической школы. Но в то время как антропологи пришли к оправданию казни неисправимых прирожденных преступников, Дюпор видел в болезненности убийц довод против смертной казни. Идея же социологической школы выражена оратором в признании, что и жестокие преступления имеют свои причины, на которые необходимо реагировать. Это — крайняя нищета и безнадежно тяжелое положение. Необходимы предоставление работы желающим и помощь не имеющим возможности работать. С глубокою верою в социальное происхождение преступлений Дюпор говорил Национальному собранию: «Вы сочли совершенно правильно одною из главных ваших обязанностей составление уголовного уложения, но я решаюсь заявить вам, что три четверти этого уложения заключаются в той работе, которую должен представить вам ваш комитет о нищенстве».

В Конвенте вопрос об отмене смертной казни возбуждался шесть раз, прежде чем было принято предложение о ее отмене, впрочем лишь со дня опубликования о наступлении общего успокоения.

Как известно, во Франции не было опубликовано о наступлении успокоения, и смертная казнь осталась неотмененной. Буржуазная революция удовольствовалась провозглашением красивой формулы отмены смертной казни точно так же, как, провозгласив свободу, равенство и братство, не дала народу ни свободы, ни братства, ни равенства.

Особый интерес представляет странное на первый взгляд явление: в рядах защитников смертной казни видное место занимают служители христианской церкви. Защита смертной казни «служителями Христа», «учителями слова Божьего» всегда вызывала большое удивление и поражала своей неожиданностью.

Однако история борьбы со смертной казнью показывает нам, что эти неожиданности повторялись слишком часто и пора бы уже привыкнуть к ним. Пока церковь была гонимою в первые века христианства, духовенство и на словах и на деле было горячим противником казней. Но наступили новые времена, и положение резко изменилось. Уже при Феодосии IV появляется в католической церкви смертная казнь даже за религиозные преступления. Она встречает резкое осуждение со стороны некоторых христианских учителей, но быстро входит в употребление и получает сильное распространение. Сотни тысяч еретиков и колдуний находят себе мученическую смерть на кострах инквизиции. Но духовенство еще избегает заявлять себя сторонником смертной казни. Оно еще соглашается, что пролитие крови настолько противно религии, что, отказываясь само присуждать к смертной казни, оно обходит запрет Христа о пролитии крови и отдает осужденных ею в руки светского палача или отправляет их на костер для сожжения заживо «без пролития крови».

Но наиболее ярко обнаруживается отношение духовенства к казни начиная с XVIII века в законодательных учреждениях Западной Европы. Некоторые из представителей духовенства, не ограничиваясь своей ролью в законодательных собраниях, пропагандируют идею смертной казни и ее «божественного установления» в периодической печати, проповедях и на собраниях. Конечно, мы не думаем утверждать, что все духовенство во всей его массе является сторонником смертной казни. Нам слишком хорошо известны выступления в русской и иностранной печати духовных писателей против смертной казни. Еще не забыты в России речи, произнесенные в первой и второй Думе скромными сельскими священниками против казней. Известны также примеры, когда духовенство в прежнее, уже давно минувшее время, ходатайствовало о помиловании осужденных. Но бросается в глаза совершенно иное отношение к казни со стороны преимущественно высшего духовенства.

Так, в заседании Государственного Совета 27 июня 1906 г. протоиерей Т. И. Буткевич произнес обширную речь в защиту смертной казни, хотя и относил себя к непримиримым противникам всякого пролития крови: «Слишком смелы те комментаторы новозаветного учения, которые утверждают, будто бы в Евангелии есть прямое осуждение смертной казни… Такого осуждения я не нахожу». Оратор склонен думать, что смертная казнь не самое суровое наказание. Он осматривал один из казематов старой Шлиссельбурге кой крепости и «ужаснулся человеческой жестокости… У меня, — говорил он, — не станет духа спросить вас, милостивые государи, что хуже для человека: моментальная ли смертная казнь или подобное многолетнее заключение в Шлиссельбургском каземате».

В наказах дворян выражается желание об усилении репрессии, о введении смертной казни за целый ряд преступлений, а если и они просят о смягчении наказаний, то для своего сословия.

Как верно замечает проф. Малиновский, такое настроение в пользу смертной казни свойственно было не только рядовому захолустному дворянству. Оно разделялось, например, одним из просвещеннейших людей XVIII века историком кн. Щербатовым, который полемизировал с Беккарией и доказывал необходимость смертной казни.

Все последующие проекты уголовного уложения в России, выработанные представителями высшего чиновного мира, уделяли столь же широкое место наказанию смертью, сколь проведению резкого различия в положении дворянина и не дворянина перед лицом уголовного правосудия. Исключение в этом отношении составили дворяне–декабристы. В выработанном ими проекте русской конституции и в Наказе Временному Верховному Правительству они потребовали, чтобы «законы, особенно уголовные, были одинаковы для всех состояний»; вместе с тем они самым решительным образом высказались против смертной казни. Стоявший во главе заговора Пестель записал в свою «Русскую Правду»: «Смертная казнь никогда не должна быть употребляема». Он мотивировал это возможностью судебных ошибок.

Борьба против смертной казни стала теперь сильнее. Проф. Prins объясняет это положением Европы: «Когда вспоминают, что современная борьба человека отнимает преждевременно жизнь у честных людей и жертвует полезными работниками на полях сражения, при различных междоусобиях и при несчастных случаях на работе, то говорят, что наша цивилизация мало ценит человеческую жизнь и что нет соответствия между этой гекатомбой и заботами, с которыми она относится к вредным членам». Нельзя не признать, что человеческая жизнь, действительно, до сих пор ценилась и теперь ценится очень дешево. Но когда в ответ на требования человеческого отношения к преступнику сторонники смертной казни упрекают своих противников в сентиментальности, то они совершают очевидную и грубую ошибку. Не без остроумия итальянский криминалист и депутат Турати называл призывающих к жестокости в борьбе с преступностью террористами; в согласии с наиболее эгоистичной и трусливой частью общества они, говорит он, железною рукой аплодировали смертной казни, требовали поменьше школы, побольше розги; перед печальным и нелепым явлением, что тюрьма слишком часто предпочитается мышиной норке рабочего, они не видели другого средства, как ухудшения первой.

В истории борьбы против смертной казни в России за последние восемь лет ее усиленного применения имеется немало примеров того или другого отношения к этому вопросу различных слоев русского общества. Но историку приходится говорить здесь более о поразительно единодушном отрицании этого наказания, чем о его одобрении. В самом деле, Дума 1–го созыва уже во втором заседании (29 апреля 1906 г.) единогласно приняла предложение: «возложить на комиссию непременную обязанность внести в адрес указание на безусловную необходимость ныне же приостановки смертной казни по всем делам, Полнтическим и уголовным, в общих и военных судах до тех пор, пока не будет окончательно и раз навсегда отменена смертная казнь в России».

Это предложение было внесено представителями конституционно–демократической партии. В третьем заседании социал–демократы предложили, «чтобы, не ожидая выработки адреса, Дума выразила свою и народную волю об амнистии и об отмене смертной казни через своего председателя Государю».

18–го мая конституционно–демократическая партия внесла проект отмены смертной казни, и в тот же день Дума передала его в комиссию с поручением представить доклад не позже следующей недели. Предложение трудовиков о немедленном обсуждении проекта было отвергнуто. Через месяц, 19 июня, проект отмены смертной казни был принят единогласно, при громе продолжительных аплодисментов.

Проекты отмены смертной казни были внесены трудовиками и конституционно–демократической партией и в Думу 2–го созыва. Через несколько заседаний Дума была распущена, и проект остался необсужденным. Но отношение Думы к наказанию смертью ясно выразилось при обсуждении проекта отмены военно–полевых судов.

Дума 3–го созыва дала, как известно, новую группировку Политических партий: в нее вошли большей частью сторонники правых Политических течений или близких к ним. Отношение Думы к смертной казни поэтому также резко изменилось. Левые партии внесли 19 июня 1908 г. за 103 подписями проект ее отмены, но господствовавшее в Думе большинство (правые, партия 17–го октября, националисты) не спешило с его обсуждением. Только 28 января 1909 г. вопрос об отмене был передан в особую подкомиссию и комиссию по судебным реформам; обе высказались против отмены смертной казни. Попытки ускорить обсуждение Думою проекта не привели к желательным результатам.

Такое отношение к институту наказания смертью является вполне характерным и обычным для партий центра и правых. Последние поднимали свой голос с требованием казни в то время, когда страницы периодической печати покрывались бесчисленными протестами против этого наказания и когда ни одно публичное собрание не обходилось без принятия соответствующих резолюций. «Союз русского народа» по телеграфу еще в 1906 году посылал ходатайства, печатавшиеся в «Правительственном вестнике», об удержании смертной казни… Так, телеграмма из Рузы гласила: «Союз русского народа» в городе Рузе умоляет тебя, Государь, о сохранении смертной казни, неприменение которой, а также дарование амнистии поведут, по крайнему нашему разумению, к ожесточению и самосуду над крамольниками». Такого же содержания были телеграммы и от других отделов означенного союза.

Если в этих телеграммах говорится об ожесточении и предстоящем самосуде над крамольниками в случае отмены смертной казни, то сторонникам ее отмены приходилось выслушивать сходные угрозы даже убийством. Перед обсуждением проекта отмены в Государственном Совете некоторые его члены получили письма одинакового содержания с печатью, изображающей череп и две сложенных накрест кости: «Вы добиваетесь отмены смертной казни для того, чтобы дать революционерам совершать безнаказанно государственные преступления. Мы не можем допустить, чтобы банда сановных крамольников тиранила мирное население и заливала Россию кровью ее верных сынов. Знайте, что как только ваше стремление исполнится и смертная казнь будет отменена, мы первые воспользуемся тотчас же данной вами свободой для того, чтобы безнаказанно свести счеты с такими радетелями родины, как вы. Если у законной власти отнимается сила, мы будем вынуждены взять ее себе. Палка о двух концах. Если вы дадите возможность революционерам терроризировать население, нам останется для спасения родины ответить террором, первыми жертвами которого падете вы. Закон пройдет, — готовьтесь к смерти».

Агитация правых партий в пользу смертной казни никогда не встречала сочувствия в широких кругах народа. Наоборот, отрицательное отношение последних к этому наказанию обнаруживается из целого ряда фактов. Депутаты крестьяне и рабочие в первой и второй Государственной Думе были горячими противниками наказания смертью. Среди печатавшихся в газетах протестов часто встречались подписанные исключительно рабочими или крестьянами. Среди просмотренных нами протестов крестьян встречаются наивные по форме, но интересного содержания. Так, в одном из таких протестов мы прочли: «Мы, крестьяне… пришли к заключению, что нам необходимо отменить смертную казнь. Убить человека можно, а воскресить его не воскресишь никогда, никакими сказочными водами. Много много погибает людей безвинно — напрасно и никогда не возвратишь». Среди 75 наказов крестьян Самарской губернии депутатам первой Думы мы нашли 37 наказов с требованием отмены смертной казни.

Достаточно ясным показателем отрицательного отношения широких слоев России к наказанию смертью может служить самое число подписывавшихся под протестами. В самое короткое время, например, в «Русские ведомости» было доставлено около 25 ООО подписей, не считая коллективных заявлений, которые должны были дать еще большие цифры. Наконец, вся русская печать, за исключением крайнего правого направления, упорно боролась и борется против смертной казни.

* * *

Как ни трудно прибавить что–нибудь новое к доводам против смертной казни, но окружающая нас русская действительность с ее ежедневными смертными приговорами и с ее еженощными приведениями их в исполнение дает все новые и новые факты, громко кричащие об ужасе, бессилии и несправедливости этого наказания.

Эти факты, страшные своей лаконичной краткостью, вскрывают такую глубокую бездну человеческого страдания, при взгляде на которую голова кружится, сердце перестает биться и ум отказывается понять, что мы, люди XX века, являемся современниками этих фактов и что оправдание им ищут в нашем благе, в благе «общества».

Не претендуя на новые доводы против смертной казни, мы ограничиваем нашу задачу указанием лишь некоторых новых фактов. Мы могли бы привести их, к сожалению, слишком большое число, но считаем это лишним: каждый из них настолько ярок до ослепительности, что мы можем быть очень кратки.

Сторонники смертной казни считают ее главным достоинством, что она истребляет преступников и устрашает их. Опровержением правильности этого утверждения являются события нашей русской жизни. Трудно найти город, где бы вслед за применением смертной казни не было новых случаев совершения преступлений, тождественных тем, за которые была применена смертная казнь. Из опубликованных в печати сведений, доставленных Министерством внутренних дел в Государственную Думу, видно, что число приговоренных и казненных непрерывно увеличивалось, начиная с 1905 года вплоть до 1909 года. Так, военно–окружными судами были вынесены и приведены в исполнение смертные приговоры по делам о лицах гражданского ведомства:

ГодОсужденоКазнено1905721019064501441907105645619081741825

Кроме того, по приговорам военно–полевых судов казнено с 19 августа 1906 г. по 20 апреля 1907 г. — 683 чел.

Эти громадные цифры показывают, что смертная казнь не истребила преступников и не остановила новых преступлений. В русской криминалистической литературе, начиная с учебника проф. Спасовича и блестящей страницы в курсе проф. Таганцева, не раз указывалось на полное бессилие смертной казни в борьбе с Политической преступностью. Правильность этой мысли еще раз подтверждается не только приведенными выше статистическими данными, но и появившимися за последнее время в печати известиями о последних словах казненных и их предсмертными письмами. В «Руси» были напечатаны следующие последние слова приговоренного к казни и казненного Пулихова: «В горящем доме разбитых стекол не считают — так сказал Дурново. Я — только одно из этих стекол в многоэтажном, рассыпающемся здании. Пусть будет так, но я счастлив тем, что, пока, я жил, сквозь это стекло проникал, хотя тусклый, свет во внутрь этого здания. Здание горит: пусть моя жизнь сегодня оборвется, но сквозь разбитое стекло, я верю, ворвется внутрь порывистый ветер, еще ярче раздует горящее пламя… Я счастлив, клянусь вам, я не лгу. Как горячею волною смыло с меня в эти минуты всю душевную нечисть, всю ложь. Огромную отраду доставляет мне в эту минуту мысль о вас, моих близких, дорогих. Прощайте».

В докладе, представленном комиссией судебных реформ, гражданского и уголовного законодательства французской палате депутатов по вопросу об отмене смертной казни, мы находим следующий разительный факт полнейшего бессилия этого наказания как средства устрашить обыкновенных преступников. Это было в 1894 году. Толпа, собравшаяся на площади Melun, ждала исполнения казни над неким Шерером. Один из зрителей, чтобы лучше видеть казнь, забрался на дерево перед гильотиной. Жандармы пытались снять его оттуда, но он залез еще выше. В это время привезли осужденного, и жандармы были принуждены оставить любопытного зрителя на дереве. Он слез оттуда лишь после того, как нож гильотины отрубил голову осужденного. Год спустя, на этом же самом месте, на этой же площади Melun совершалась новая казнь за преступление, аналогичное преступному деянию Шерера. На этот раз казнили того самого зрителя, который год тому назад «любовался» с дерева казнью Шерера.

Другой довод сторонников смертной казни— оправдание ее целями «справедливого возмездия». Эта своеобразная «справедливость» будто бы требует страдания–наказания, эквивалентного тяжести преступления. Такая теория, являясь плодом отвлеченной мысли, не знает или не хочет знать всей тяжести наказания смертью, перед которой бледнеют мучения жертвы убийства. Именно с этой точки зрения была освещена психология казнимых в русской и иностранной беллетристике. На эту же точку зрения встал доктор Н. Н. Баженов в очерке, напечатанном в сборнике «Против смертной казни». Весь ужас смертной казни, во много раз превышающий ужас жертвы убийства, виден не только там, где под тяжестью смертного приговора осужденный падает на колени и молит о пощаде, но и там, где казнимый умирает, стараясь показать свое хладнокровие и даже радость перед смертью.

Величайшая ошибка сторонников смертной казни, видевших в ней справедливое возмездие, лежит в их мысли, что все наказание смертью сводится к отнятию жизни. Но в громадном большинстве случаев физические муки смертной казни ничто в сравнении с психическими муками ожидания смерти, расставания с родными и близкими и отвращения к объятиям палача. Эти муки заставили пятнадцать заключенных Александровской каторжной тюрьмы братски поделить между собою яд для своей отравы. Эти же муки вызывают эпидемию самоубийств в других тюрьмах, где осужденные к смертной казни или ожидающие смертного приговора вешаются, отравляются, перерезывают себе артерии кончиком стального пера (в Тамбовской тюрьме). В Курской тюрьме приговоренный к смерти отнимает револьвер у надзирателя тюрьмы, стреляет в двух своих осужденных товарищей и кончает с собою самоубийством из этого же револьвера. В Лысогорском форте привезенный для казни Юрченко бросается в кандалах бежать и пробегает в темноте около полуверсты, прежде чем успевают догнать его…

Тяжесть смерти от руки палача в приведенных случаях слишком очевидна. Но нужно быть слепым, чтобы не видеть психических мук смертной казни даже там, где изпод ножа гильотины несутся торжествующие крики анархиста Казерио: «Да здравствует анархия!»; где в экстазе идеи, захватившей все существо приговоренного, он пишет в своем предсмертном письме о безмерном ожидающем его счастье, об ожидающей его на пороге одиночной камеры смерти; где казнимый с гордостью отказывается от повязки на глаза перед расстрелом; где жестокий убийца Эйро с презрением кричит стоящим у гильотины представителям правосудия: «Вы хуже убийцы, чем я!».

«Наказание должно быть индивидуально». Таков принцип современной карательной Политики в ее борьбе с преступностью. Однако вопреки этому принципу всякое наказание в той или другой степени отзывается на близких приговоренного. Но противоречие смертной казни этому принципу настолько велико, что оно несет страдания людям, совершенно посторонним для осужденных: оно несет им даже сумасшествие и самоубийство. О величине этого страдания свидетельствует следующий факт, имевший место в С. — Петербурге: на петербургской станции финляндской железной дороги покончил с собою, бросившись под отходящий поезд, 50–летний священник села Ново–Елизаветинского Днепровского уезда Таврической епархии о. Александр Пономарев. Он положил свою седую голову на рельсы, и колеса паровоза ее отрезали. Старик приехал в С. — Петербург хлопотать о смягчении смертных приговоров Екатеринославского суда. Потрясенный отклонением его ходатайства он покончил с собою самоубийством… Другой факт имел место в Киеве. Товарищ прокурора Киевского окружного суда Воробьев присутствовал по назначению суда при совершении смертных казней. Он заболел буйным помешательством и все время кричит: «Я убийца, палач»…

С тех пор как смертная казнь сделалась предметом обсуждения законодательных собраний, вопрос об отношении к ней народа стал далеко не безразличным. Отвращение к этому наказанию, питаемое русским обществом и русским народом, проявлялось и проявляется настолько ярко, что не может оставлять никакого сомнения. История смертной казни в иностранных государствах не знает такого момента, когда протест против этого наказания достигал бы такой высоты и силы напряжения, как у нас, в России за последние годы. Заседания и съезды представителей науки, труда, искусства, Политические собрания и митинги считали своим долгом выразить свое осуждение смертной казни. Газеты переполнялись такими же протестами. Первая и вторая Государственная дума с удивительным единодушием высказывались против смертной казни. Не приводя формул протеста, мы ограничимся указанием на некоторые случаи, когда он выливался в форму определенных действий. Так, в июне 1906 года при суде над 17 чинами Мингрельского полка, которым грозила смертная казнь, в Тифлисе произошла забастовка рабочих, прислуги в ресторанах, извозчиков и др. Более значительная забастовка произошла в Лодзи, Згерже и Побианицах 27 сентября 1906 г. В этот день в лесу близ Лодзи были расстреляны по приговору военно–полевого суда пять человек. Собравшаяся толпа вырыла трупы казненных, вынула их и уложила в ряд. Явившийся патруль расстрелял толпу и арестовал 30 человек. В этот же день началась общая забастовка. Закрылись фабрики, магазины, банки, прекратилось движение трамваев, извозчиков.

Припомним наряду с этими случаями массового протеста случаи отказа чинов судебного ведомства и врачей присутствовать при казни.

К разряду этих же фактов должны быть отнесены проводы, устроенные врачами в Тамбове доктору Брюханову, принужденному в 24 часа покинуть город за свой отказ подать руку доктору Либиху, «присутствовавшему при приведении в исполнение одного довольно обычного в наше время акта». В Екатеринбурге консультация присяжных поверенных при окружном суде просила удалиться явившегося к ней за советом Хелидова, служившего палачом в Екатеринбургской тюрьме. По его словам, ему было обещано уплачивать за каждого казненного по десяти рублей. Он повесил 16 человек и получил не 160 руб., как ему следовало, а 100 рублей и поэтому желал бы предъявить «иск»…

«Смертная казнь противоречит принципу восстановимости наказания, которому должно отвечать наказание». Правосудие еще не достигло такой организации, цри которой исключалась бы возможность судебных ошибок. Русская действительность знает несколько случаев ошибок, при приговорах к смерти. Одну из них удалось предупредить, другие совершились. Так, в Двинске 1905 года 6 июня Маньковский за покушение на убийство помощника полицмейстера был приговорен к смерти. Приговор был кассирован и при втором разборе дела обвиняемый был оправдан. То же самое произошло с Зелинским. По подозрению в покушении на убийство околоточного надзирателя он был приговорен к казни, а затем оправдан. В начале 1906 года временный военный суд в Риге приговорил к смерти германского подданного Иогансона и рабочего Земгала. Приговор был отменен, и дело рассматривалось гражданским судом. По приговору С. — Петербургской Судебной Палаты Земгал был оправдан, а Иогансон признан виновным не в разбое, в чем обвинил его военный суд, а в покушении воспрепятствовать должному лицу исполнить его обязанности и приговорен в тюрьму на два с половиною года. Такая ошибка была совершена Варшавским военным судом, приговорившим к повешению шесть человек за нападение на жилище Покрживы и троих за недонесение — к каторжным работам в общей сложности на 45 лет. Приговор был кассирован, и дело рассматривалось Гродненским судом с участием присяжных заседателей, которые оправдали одного из шести приговоренных к смертной казни и трех приговоренных ранее за недонесение к каторжным работам, а остальных пятерых признали виновными, но вопреки решению военного суда не в разбое… В Екатеринославе был приговорен к смертной казни убийца начальника Александровских мастерских. Приговор был отменен, так как г. Александров не находился на военном положении. В феврале 1907 года в московских газетах была напечатана телеграмма об отмене согласно всеподданнейшего доклада варшавского военного губернатора смертного приговора военного полевого суда Беднарскому, Пиотровскому и Хойнацкому. По словам телеграммы, трое осужденных оказались жертвами лжесвидетельства. Жертвой лжесвидетельства оказался в Москве Кузнецов, приговоренный к казни. После признания московским окружным судом двух свидетелей по этому делу виновными в лжесвидетельстве дело рассматривалось военным судом вторично, и Кузнецов был оправдан: Телеграмма из Одессы, напечатанная в московских газетах 25 января 1907 г., сообщила: «Выясняется, что повешенные 19 января два брата Трегеры, Оренбах и Грейгерман пали жертвою ужасной судебной ошибки. Они ничего общего ни с анархистами, ни с другими партиями не имели».

В «Новой Руси» 21 ноября 1908 г. была напечатана корреспонденция из Ташкента, автор которой утверждает, что сын инженера–технолога Ососков осужден и казнен невинно. В Варшаве Шмигельский и Данек были приговорены к смертной казни за стрельбу в военный патруль. Генерал–губернатор заменил казнь каторжными работами. Но местный судебный следователь, своевременно не предупрежденный о передаче дела жандармским властям, приступил к следствию и, установив, что такого факта не было, направил дело на прекращение. Петровский Окружной Суд дело производством прекратил за отсутствием состава преступления.

Таковы новые факты о смертной казни под старыми рубриками доводов против этого наказания.

Тяжело писать о смертной казни, о ее прошлом, но еще тяжелее писать о ее настоящем, о том, что мы все видим, о чем читаем в газетах, что слышим и чувствуем. Но если писать о ней тяжело и больно, то молчать о ней нестерпимо. Тем более не должен молчать криминалист теперь, когда общественное мнение в России выдвинуло вопрос об отмене смертной казни на первую очередь. К сотням тысяч голосов русских граждан должна присоединить и присоединяет свой авторитетный голос и наука уголовного права, и голос все тот же: «Смертная казнь должна быть вычеркнута из лестницы наказаний».