История уголовного права рисует нам картину постепенного смягчения наказаний под влиянием общего хода развития культуры. Прежние грубые формы воздействия на личность преступника смягчаются или вовсе исчезают, вместо них появляются иные, более соответствующие новой ступени культуры, покоящейся на ином, чем прежде, положении личности в государстве, новому правосознанию, дающему новую оценку отдельных правовых благ человека. Вместе с тем совершенствование человеческой психики с течением времени дает возможность обходиться без прежних грубых средств принуждения и позволяет заменить их другими мерами, могущими с большим успехом воздействовать на психику преступника. Но это общее изменение характера уголовной репрессии происходит медленно, и в эпохи более поздние мы встречаем переживания эпох более ранних; только постепенно эти переживания прошлого, эти анахронизмы окончательно отходят в область истории. К таким особенно резким анахронизмам в современной карательной системе, основывающейся на признании ценности личности и на стремлении возродить эту личность для социальной жизни, относится смертная казнь, исходящая по самому своему существу из полного игнорирования и неуважения личности человека. С одновременным существованием смертной казни наряду с такими мерами борьбы с преступностью, как условное осуждение, досрочное освобождение и т. п., не может и не должен смириться современный криминалист, иначе смотрящий на цель наказания и необходимые его свойства, чем смотрели на них прежде.

При оценке смертной казни, как и всякого другого наказания, мы должны считаться, с одной стороны, с тем, насколько смертная казнь достигает тех целей, которые государство преследует в своей карательной деятельности, и с другой — насколько близко подходит она к тому идеалу наказания, который существует в данную эпоху. При этом, конечно, следует помнить, что наказание есть зло, применение которого оправдывается достижением известной полезности и что от этого зла приходится отказываться, как только можно усмотреть, что оно значительно превышает ту пользу, ради которой дозволяется его применение.

Обращаясь к оценке смертной казни сообразно целям карательной деятельности государства, можно заметить, что смертную казнь защищают и с точки зрения теорий абсолютных, теорий возмездия, и с точки зрения теорий относительных, теорий общего и специального предупреждения. Однако, на сторону какой бы из этих теорий ни становиться, все–таки, с точки зрения общих исходных положений любой из них, следует по тем или иным соображениям отвергнуть возможность применения смертной казни.

Исходя из теории возмездия, смертную казнь защищают ввиду того, что есть преступления настолько тяжкие, что единственным подходящим наказанием в отношении их признается смертная казнь. Отголосок этой теории сквозит отчасти и в рассуждениях тех защитников смертной казни, которые всячески открещиваются от теории возмездия, но признают, что существуют такие преступники, к которым единственно применимой мерой воздействия является смертная казнь. Обыкновенно в этих случаях имеют в виду убийство, в отношении которого и отстаивают старый принцип: кровь за кровь. Однако высказывающие этот взгляд отказываются от его последовательного проведения, так как это знаменовало бы возвращение к отдаленным, уже пережитым стадиям культуры, и делают ряд оговорок, указывая на то, что смертная казнь применима не ко всем видам убийства, а только к особым его случаям, к так называемому предумышленному убийству, понятие которого, однако, не может быть с точностью установлено.

Другие же указывают на то, что такими преступлениями, за которые должна назначаться смертная казнь, являются важнейшие государственные преступления, где особое значение объекта посягательств позволяет приравнивать ему на весах правосудия жизнь преступника.

Но, с одной стороны, если сравнивать друг с другом убийство и смертную казнь, то придется признать, что должного равновесия между этими двумя видами пролития крови нет, так как при воздаянии смертью за убийство всегда получается некоторый плюс, невыгодно освещающий смертную казнь — это убийство, совершенное велением государственной власти, по сравнению с убийством, совершенным преступником. То психическое состояние, которое переживает преступник, приговоренный к смертной казни с момента постановления приговора до момента его исполнения, и в особенности на месте казни, состояние натуры, так мастерски и картинно изображенной нашими писателями, особенно ярко подчеркивает отсутствие равновесия между смертной казнью и убийством. Самая необходимость прибегать к особой обстановке, в которой совершается смертная казнь, к особым приготовлениям к ней придают ей характер такого мучительного и жестокого наказания, которое и с точки зрения теории возмездия должно признаваться наказанием, несоразмерным убийству, следовательно, несправедливым, а потому и недопустимым.

С другой стороны, что касается .посягательств на государственный строй, то современный взгляд на сущность этих деяний не усматривает в них какую–нибудь особенную, выдающуюся их опасность по сравнению с другими преступлениями, как это признавалось прежде, а это заставляет отказаться от применения к ним смертной казни как наказания, которое могло бы соответствовать предполагаемой особой тяжести посягательства этого рода.

Если, далее, стать на точку зрения теории общего предупреждения и иметь в виду эту цель наказания как главную и преимущественную, то следует сказать что роль смертной казни, как средства общего устрашения или общего предостережения не так велика, как это могло бы казаться на первый взгляд. Всем известно, что рост преступлений не задерживается изобилием смертных приговоров, как это легко можно установить на основании простого наблюдения явлений, происходящих сейчас на наших глазах. Вообще же нормально люди воздерживаются от совершения преступлений, влекущих за собой смертную казнь, не потому, что они боятся именно этого наказания, а потому, что ввиду самой ценности объектов посягательств этого рода они без особых преобладающих мотивов на совершение подобных деяний не решатся. К этому следует прибавить, что самый способ правового воспитания масс посредством угрозы смертной казнью представляется совершенно недопустимым в условиях современной культуры и развитой психики современного человека; он до некоторой степени мог бы быть применим в отношении первобытных дикарей, но не в отношении современных людей, доступных иным приемам правовой мотивации.

Но, если с точки зрения общего предупреждения нельзя отметить положительных сторон смертной казни, то, с другой стороны, нельзя не указать на ее отрицательные стороны. Государство, преследуя цель насаждения в гражданах социальных мотивов поведения путем применения к ним особых средств правового принуждения, должно выбрать такие способы своей деятельности, которые производят благотворное влияние на человеческую психику, и избегать таких, которые вызывают обратные результаты. Между тем, применением смертной казни государственная власть способствует лишь развращению общества. Пролитие крови, совершаемое государством, порождает усиление наиболее тяжких посягательств, как результат обесценения человеческой жизни. И государство в этом отношении, конечно, не способствует росту культуры, а задерживает его, прививая психике граждан антисоциальные мотивы деятельности. Переживаемая нами эпоха особенно ясно подтверждает это положение. Наконец, самая необходимость для государства содержать наемного убийцу–палача и совершать легальные убийства с соблюдением весьма тягостных формальностей должна, естественно, шокировать совесть каждого честного и гуманного гражданина и подрывать в его глазах авторитет государственной власти, прибегающей к таким мерам борьбы с преступностью.

Наконец, что касается специального предупреждения, как цели наказания, то, само собой разумеется, смертную казнь можно защищать, имея в виду лишь цель обезврежения — его достижение наилучшее устранение преступного элемента из общества; ни о цели устрашения преступника, ни о цели его исправления здесь речи быть не может. С этой точки зрения защищают смертную казнь в особенности представители уголовно–антропологической школы, для которых прирожденный преступник, учинивший тяжкое посягательство, — существо настолько невыносимое для общества, что последнее должно считать себя вправе применять к нему смертную казнь. Но почему именно надо прибегать в этом случае для достижения цели обезврежения непременно к смертной казни? Разве другие меры не могут быть использованы с той же целью? Ведь, если иметь в виду идею удаления преступника из общества в ее чистом виде, то, естественно, можно было бы защищать в отношении прирожденных преступников и применение пожизненного лишения свободы. Защита в этом случае смертной казни ясно указывает, что и здесь оказала свое влияние идея возмездия. Прирожденный преступник, совершивший особенно тяжкое посягательство, должен подвергнуться смертной казни потому, что это наказание наиболее соответствует тяжести самого преступления. И здесь, следовательно, начало — кровь за кровь проявляет свое действие. Нужно сказать, однако, что в самое недавнее время защита смертной казни с точки зрения уголовной антропологии поколеблена самим главой и основателем школы Ломброзо, который находит, что для достижения цели радикального устранения преступника надо было бы казнить не то небольшое число преступников, которое обычно подвергается смертной казни, а число, во много раз его превышающее, но это было бы настоящей бойней. «И я думаю, — замечает Ломброзо, — что в наши дни, озаренные светом гуманности, распространяющимся на все живые существа, самый ярый сторонник смертной казни не дойдет до этого».

Таким образом, и при оценке смертной казня с точки зрения специального предупреждения признано необходимым считаться не исключительно только с опасностью самого преступника, но и с социальным значением этого наказания. Но если цель специального предупреждения понимать в смысле цели социального перевоспитания преступника, к чему единственно государство и должно стремиться в своей карательной деятельности, то с этой точки зрения не может быть места для смертной казни в карательной системе.

Оценивая в заключение смертную казнь с точки зрения современного идеала наказания и обращая при этом внимание на те общие свойства, которыми должно обладать наказание, следует отметить одну черту, которая особенно невыгодно отличает смертную казнь от других наказаний, черту поэтому весьма характерную — ее невосстановимость. Современное государство, сохраняя, с одной стороны, в своей карательной системе смертную казнь, а с другой, — признавая принцип вознаграждения невинно привлеченных к суду уголовному и невинно осужденных, впадает в этом отношении в самое резкое противоречие с самим собой. Если наше правосознание не мирится с понятием вреда от судебной ошибки над человеком, невиновным в случае отбытия им менее тяжкого наказания или простого привлечения к суду, на чем и покоится институт вознаграждения за этот вред, то совершенно немыслимо допущение существования смертной казни ввиду одной возможности случаев судебной ошибки, при которых ни о каком вознаграждении потерпевшего за причиненный ему вред, притом вред самый существенный, не может быть речи.

Итак, подводя итог всему сказанному, следует признать, что смертная казнь есть анахронизм, она не соответствует современной оценке личности, она не оправдывается ни с точки зрения теорий возмездия, ни с точки зрения теорий общего и специального предупреждения, она невосстановима. При таких условиях смертная казнь не может и не должна существовать в современной карательной системе.