I

В противоположность Остапу Бендеру, который, как он уверял, весьма чтил Уголовный кодекс, но, как мы знаем, постоянно нарушал его, — автор этих строк всячески старается не нарушить ни одной статьи упомянутого сочинения, но не испытывает к нему (и ко всей сопутствующей литературе) ровно никакого уважения. Кстати сказать, по довольно веским, на его взгляд, причинам.

Оценка качеств любого литературного произведения — и никакой кодекс, даже если он уголовный, не может составлять тут исключения — должна, но идее, находиться в неразрывной связи с тем, как много посеяно им, этим произведением, разумного и доброго, не говоря уже о вечном.

Посеяно ли хоть что–нибудь в интересующем нас плане Уголовным кодексом?

Очень хотелось бы в ответ на этот вопрос бодро отрапортовать: А как же! Посмотрите, как в результате его несказанно эффективного действия уменьшилась преступность. И не только по сравнению с излюбленным для отсчета 1913 годом. Но и по сравнению с 1928–м — последним годом нэпа. Да и по сравнению с 1956–м — первой трещиной в сталинизме. И даже по сравнению с 1985–м — первым годом перестройки. Была сильная преступность, и даже организованная преступность, и даже мафия — организованная преступность, сросшаяся с коррумпированной частью госаппарата и потому особо опасная. А ввели в действие уголовный кодекс и — спустя некоторое число положенных лет — пожалуйста вам: всего лишь «кто–то кое–где у нас порой честно жить не хочет». Осталось провести дополнительную «воспитательную работу с людьми» — и преступность отойдет в область истории.

Собственно, именно в вышеописанном духе слышали мы на протяжении минувших десятилетий очень много блудливых слов, не имевших ничего общего с окружающей действительностью. На деле преступность была и остается такая, что о ней стыдно и страшно сказать хоть что–нибудь конкретное и с телеэкрана, и на газетном листе. Прочитаешь еженедельную сводку происшествий в «Московском комсомольце», донельзя вылизанную и приглаженную, — и просто оторопь берет на всю неделю даже от такой гомеопатической дозы информации. То ли столица нашей родины, то ли джунгли, где на каждом углу грабят, насилуют, убивают. А выдь на Волгу — хоть в Казань, хоть в Чебоксары, хоть в любой другой населенный пункт до Астрахани включительно — тебя хватит не только оторопь. Чикаго Швейцарией покажется! И, судя по всему, это только увертюра…

Сорвали завесу блудословия, и вдруг оказалось, что преступность у нас воспроизводится, потому что имеет социальные корни. Мало того, выражаясь суконным языком экономистов и демографов, имеет тенденцию к расширенному воспроизводству в силу особенностей этих самых социальных корней.

Первый корень — подрыв и развал семьи. Почти миллион разводов ежегодно оставляет после себя почти три четверти миллионов детей–полусирот или даже самых настоящих сирот при живых родителях. Подумал ли кто–нибудь, как сказываются на них годы кошмара, предшествующие разводу? Какой степени ожесточения достигает даже нормальный поначалу ребенок, пройдя к 10—12 годам все круги домашнего ада? А оставшийся без отца и отбившийся от рук матери? А избалованный до потери сознания бабушкой и дедушкой или чрезмерно чадолюбивыми родителями? А новый 10–летний Робинзон, кинувшийся в ближайшую подворотню искать нерожденных ему родителями старших и младших братьев и сестер (без чего быть не может нормального взросления ребенка) и обретший к 15 годам таких «родственничков», по сравнению с которыми веселые ребята капитана Флинта — просто гимназистки?

И что же, отважится ли кто–нибудь сказать, что кривая разводов пошла на убыль? Что 144 миллиона наших пап и мам схватились, наконец, за голову и спросили себя: что же мы делаем с собственными детьми? Что родители, дедушки и бабушки только и помышляют теперь, как оптимизировать воспитание детей в семье? А ведь без этого помянутый социальный корень будет плодоносить и плодоносить. Приносить ужасные плоды, год от года горше.

Второй корень — как принято говорить, неадекватность нашей школы (теперь уже не поймешь, дореформенной или пореформенной, поскольку реформа объявлена, но «буксует») требованиям современного общества. Молодой человек любого пола, как и тысячу, как и сорок тысяч лет назад, в десять лет из ребенка превращается в отрока (отроковицу), именуемого ныне подростком, а в четырнадцать–пятнадцать — в физиологически зрелого взрослого человека, кандидата в отцы и матери семейства. Сто и тысячу лет назад он в десять лет был «аспирантом» — ближайшим помощником родителя, в пятнадцать — всезнающим «кандидатом домоводческих наук», заместителем родителя, готовым в любую минуту стать «доктором домоводческих наук», главой нового семейства. А сегодня он и в десять, и в пятнадцать, а нередко и в двадцать, и в двадцать восемь — «дети до 16 лет не допускаются». И действительно, ему под тридцать — а у него, подлинно как у ребенка, ни собственной семьи, ни собственного жилья, ни «взрослого» статуса, ни «взрослого» престижа. С утра до вечера только и слышит: Садись, двойка! Садись, двойка!! Садись, двойка!!! Родителей в школу! Родителей в училище!! Родителей в институт!!!

А между тем, специалисты сообщают, что две трети наших детей (подавляющее большинство!) органически неспособны успешно заниматься в «подготовительном факультете вуза», которым вот уже более полувека была и остается наша средняя школа, вот уже тринадцатый год как ставшая «всеобщей обязательной». То есть, в школе иной направленности они бы занимались блестяще, а в этой — не могут, и баста. Вообразите себе, что вас, в порядке «всеобщей обязательной» загнали в хореографическое училище Большого театра и поставили к балетному станку на восемь часов в день. А у вас не получается. А вас начинают за это травить как зайца. Скажите, пожалуйста, какие чувства начнут вас обуревать по отношению к окружающей действительности? Что? Правильно: деморализация, ожесточение и попытки самоутверждения на любом другом поприще, кроме учебы. Что мы и наблюдаем в астрономических масштабах, причем «поприща» — одно другого отвратнее.

И умные педагоги, и умные юристы в один голос говорят: до тех пор пока мы будем обходиться со всеми нашими подростками и тем более с двухметровыми усатыми гренадерами в кургузых гимназических курточках, с бывшими девицами на выданьи в старорежимных гимназических фартучках, как с младенцами или дебилами, которых поголовно «натаскивают» на физиков и лириков; до тех пор, образно говоря, пока подросток, как и сто, и тысячу лет назад, не поведет под уздцы лошадь у отца–пахаря, — не миновать нам массовой «немотивированной» молодежной, подростковой и даже детской преступности, начиная с раскрадывания всего, что плохо лежит, и кончая забиванием насмерть случайно попавшейся жерты «просто так, от скуки».

Строго говоря, проблема тут не сводится к одной только школе. Здесь и бюрократическая «заорганизованность» октябрятской, пионерской, комсомольской организаций, массами кидающая ребят в неформальные организации, в том числе и такие, которые не могут не быть рассадниками преступности (хотя сами по себе неформальные организации очень различны, многие из них заслуживают уважения, а корни их происхождения в свою очередь не сводятся к одному лишь «отталкивающему эффекту» организаций формальных). Здесь и невозможность для многих подростков и молодых людей как следует самоутвердиться на ниве производительного труда и общественной деятельности, их обреченность на иждивенчество у родителей и у общества, с соответствующими социально–психологическими последствиями. Здесь и тесная связь с другими негативными социальными процессами.

Третий корень — «теневая экономика», которая успела пронизать едва ли не все поры нашего общества, так что мы шагу не можем ступить, не положив кому–нибудь «на лапу» сверх того, что этой «лапе» положено по всем законам, божеским и человеческим. Самыми различными образами. И в магазине — обвесом, обмером, обсчетом. И в такси, ресторане, гостинице — чаевыми. И в любой конторе, куда пришел клянчить сотую справку о том, что ты не верблюд, — взяткой. И в поликлинике–больнице — «подарком». И в школе — «подношением». И репетитору «с гарантией поступления в вуз» — многими тысячами. И спекулянту — десятку и сотню «сверх номинала». И так далее без конца.

Вы что же, думаете, вы таксисту что ли «округлили» два двадцать до трешницы? Официанту кинули пятерку «сверх»? Репетитору отсчитали сотенные? Да за каждым из них — десятки хищников, от которых они полностью зависят, и каждый хищник дерет с них «свою» десятку или сотню (а уж потом некоторые, наименее изворотливые, награбастав миллион–другой, получают свои 14 лет с конфискацией имущества). А раз в руках у современного хищника миллион — это тебе не убогий Корейко. У него и секретариат свой, и гвардия собственная. И раз ты как муха попал в его сеть — тебе уже оттуда живьем не выбраться, будешь соучастником преступлений, пока тебя «не подставят» под суд вместо хищника покрупнее.

Полюбуйтесь–ка, кто у нас за решеткой. Только убийцы? Разбойники? Воры? Да нет, в подавляющем большинстве вот такие «подставленные». Малявку–кильку, грабившую каждого покупателя на двугривенный, посадили, а кит–кашалот, которому эта килька исправно вручала каждый месяц сотенную, пошел на повышение и строит десятый полумиллионный особняк внучатой племяннице, отдыхая на сочинском пляже за картами по десяти тысяч ставка или закатывая стотысячные похороны своему «крестному отцу» на глазах у всего города.

Впрочем, что об этом говорить? Все в предельно смягченном виде написано в «Змеелове» и показано в одноименном кинофильме. Надо только помножить прочитанное и увиденное на масштабы страны в целом, имея в виду, что нам рассказали лишь сентиментальную рождественскую сказочку, дозволенную цензурой, которая (сказочка, а не цензура) как небо от земли далека от несравненно более суровой действительности. И пока будет существовать в существующих масштабах «теневая экономика», с ее «крестными отцами» и нехристями–детьми, — она будет воспроизводить преступность стихийно и в массовом масштабе, даже если мы выкорчуем все прочие ее корни.

Наконец, четвертый корень — наркомания, и собственно «наркотическая» (наркотики в узком смысле этого понятия), и особенно алкогольная. Пока что только никотинная не имеет к преступности прямого отношения, а первая и вторая — еще какое! До тех пор пока наркоман, отчаянно стремясь раздобыть деньги на наркотик, без которого ему жизнь — мученье, будет готов ради этого на любое преступление; до тех пор пока «пол–литра» не перестанет быть для слишком многих предметом вожделения, ради которого пойдут и на воровство, и на разбой, и даже на убийство (а после осушения которого произойдет и воровство, и разбой, и убийство, хотя за полчаса перед тем у преступника зачастую и в мыслях ничего подобного не было), — нам не избавиться от преступности, что бы мы ни предпринимали и как бы эффективны ни были все прочие меры.

И все же рискну добавить к перечисленным четырем вроде бы ныне общепризнанным «корням» еще один, тоже постепенно признаваемый: профанацию высокого и разумного понятия «общественная собственность».

Как–то так постепенно сложилось, что общественная собственность превратилась у нас вроде бы в «ничейную», к которой только ленивый либо «не от мира сего» не простирает загребущую длань. И попавшийся с поличным на этом неблагородном деле — вовсе не преступник, а «несун», «ловкач», «рвач», «хапуга», словом, персона нон грата по части морали, а вовсе не по разделу Уголовного кодекса. С такой установкой мы докатились до астрономических масштабов раскрадывания «общественной собственности». При этом подобная практика, с одной стороны, продуцирует социальную психологию, благоприятную для посягательств не только на общественную, но и на любую другую собственность — тем более, что любая частная («у–у–у, частник!») представляется как бы антиподом общественной, предосудительной и потому радостно экспроприируемой. А с другой — посягательства на собственность не всегда обходятся без покушения на ее владельца. И корыстная преступность перерастает в агрессивную, тотальную.

Справедливости ради следует уточнить, что в свое время с посягательствами на общественную собственность пытались бороться поистине драконовыми законами. Помните? «Срока огромные; кого не спросишь, у всех — указ» (т. е. десять и более лет даже за горсть зерен с убранного поля для голодных детей). И что же? Пошло на убыль?

Нет, приобретало все большие масштабы, и процесс этот не повернул вспять до сих пор, хотя о «сроках» давно в подавляющем большинстве случаев и речи нет.

Мораль здесь одна: пока общество не начнет относиться с уважением и к труду, и к собственности (любой!) как одному из результатов труда — и своего, и чужого, и общества в целом, — не миновать стихийного воспитания корыстных и агрессивных преступников в массовом масштабе, как бы мы ни избавлялись от них по части корчевания всех прочих социальных корней преступности.

Читатель вправе добавить к перечисленным выше «корням» еще один или хоть еще десяток. Разве в количестве дело? Наша мысль, надеемся, понятна: что ни делай, как ни борись с преступностью, какие меры наказания ни придумывай — пока существуют объективные социальные корни преступности, она будет воспроизводиться без конца, пока мы эти корни не выкорчуем или хотя бы не минимизируем до таких масштабов, когда они перестанут представлять социальную опасность для общества в целом.

Стало быть, развертывать борьбу с преступностью надо не с тех или иных положений уголовного кодекса (какими бы они, эти положения, ни были), а с изменения социальных условий, преступность рождающих. Не за верхушки крапиву дергать, обжигаясь и чертыхаясь, — она же все равно разрастется! — а под корень брать, в соответствующих рукавицах, умеючи. И Уголовный кодекс должен стать при таком подходе всего лишь заключительной брошюркой очень солидного, глубоко разработанного многотомника. Возможно, даже просто заключительным параграфом заключительного тома этого многотомника. Что бы мы в этом заключительном параграфе ни написали, какие бы наиэффективнейшие меры наказания ни придумали.

И в этом, на наш взгляд, — наивысшая, подлинная гуманность, справедливость, разумность.

И по отношению к преступнику, и по отношению к обществу в целом.

II

Однако у рассматриваемой нами медали, помимо одной стороны — объективной, о которой шла речь, есть и вторая сторона — субъективная. Упускать ее из виду было бы неразумно, несправедливо, негуманно во всех отношениях.

Посмотрите на играющих детишек в любой группе детсада — хоть в младшей, хоть в старшей. Они, детишки, — очень разные! Один добродушен и щедр. Другой злобен и жаден. Третий, как говорится, нечист на руку — выхватывает у зазевавшегося соседа игрушку и норовит спрятать ее понадежнее, хотя она ему вовсе не нужна и хотя ему доподлинно известно (убеждался на деле не раз), что отберут и накажут: умом понимает, а характер заставляет. Четвертый непомерно агрессивен — все время старается кого–то толкнуть, ударить, обидеть: это тоже его характер и форма самоутверждения одновременно. Пятый… и так далее. И все это — в самых разнообразных сочетаниях.

Неужели кто–нибудь полагает, что мы, взрослые, отличаемся характерами и формами самоутверждения от нас же самих в детсадовском возрасте? Нет, мы такие же, все из того же роду–племени под хвастливым самоназванием гомо сапиенс. Только поопытнее, поумудреннее жизнью и потому похитрее, поизворотливее. А в остальном — вся палитра характеров налицо. В том числе и характеров, предрасположенных к различным асоциальным проявлениям. От научного сотрудника (инженера, врача, учителя, рабочего, сельского механизатора), который крадет деньги из сумочки у коллеги по работе — самолично знаком с такими и в мужском, и в женском варианте, — до такого же научного сотрудника (инженера, врача и т. д.), который способен напасть на человека в лифте или в темном переулке, сорвать шапку, вырвать сумку или портфель, пригрозить ножом, ударить ножом, убить бездумно, чисто импульсивно. В обоих случаях вовсе не клептоман или сумасшедший маньяк (это — разговор особый), а, как говорится, «в пределах нормы», только характер соответствующий. В обоих случаях отчетливо сознает, как велик риск попасться — и все–таки идет на риск, характер заставляет.

А теперь помножьте характер на ожесточение из–за неблагополучия в семье и в новоявленной гимназии под названием «всеобщая обязательная средняя школа», на вязкую паутину теневой экономики, на погоню за наркотиком (спиртным) и на состояние опьянения, на компанию дружков с ее законами волчьей стаи, на растущую процентную долю психопатов всех категорий, на общее падение социальных нравов в последние десятилетия — и вы получите картину всего древа преступности, от разветвленных глубоких корней до развесистой кроны.

Но не будем возвращаться больше к объективным источникам преступности. Примем во внимание, что помимо объективных, есть еще и субъективные (характер, предрасположенность к так называемому «отклоняющемуся поведению»), и подумаем, как надлежит вести себя по отношению к преступности людям с неотклоняющимся, нормальным поведением.

Прежде всего, вместе со всеми, как можно полагать, советскими юристами, психологами и социологами, решительно отмежуемся от теорий, согласно которым предрасположенность к «отклоняющемуся поведению» отождествляется с предопределенностью такого поведения. Так сказать, растущий бандитом и вырастет бандитом, горбатого могила исправит и т. п. Сама жизнь категорически опровергает подобные теории, поскольку демонстрирует тьму примеров, когда отъявленный преступник перевоспитывался во вполне порядочного человека (правда, не меньше примеров и прямо противоположного процесса). Следовательно, роль перевоспитания по отношению к лицам с «отклоняющимся поведением» никак нельзя сбрасывать со счетов.

С другой стороны, эту роль недопустимо и абсолютизировать, а меж тем именно этим мы — и государство, и общество — преимущественно и занимались в истекшие десятилетия и в общем продолжаем оставаться на соответствующих позициях по сей день. Если несколько отвлечься от сталинских и сталинистских беззаконий, злодеяний, прикрытых флером «гуманной» декламации, то нельзя не констатировать, что по отношению к антиобщественным явлениям вообще и преступности в частности мы ударились в такой же утопизм, как и по отношению к экономике, семье, образованию, культуре. Полагали, что, сделав экономику директивно планируемой, быстро обгоним рыночную западную — а получилось наоборот. Полагали, что «раскрестьянив» сельское хозяйство, получим изобилие продовольствия — а вышло наоборот. Полагали, что, взорвав патриархальные традиции, нравы, обычаи, автоматически получим благополучную семью и нормальное количественное и качественное воспроизводство населения — а оказалось, что для этого требуется преодолеть сложнейшие проблемные ситуации. Полагали, что, отдав детей целиком в руки профессионалов–воспитателей, автоматически получим «нового человека» — а получили разрыв поколений, вселенскую бурсу и массовую деморализацию молодежи. Полагали, что всеобщее среднее образование и диплом у каждого четвертого работника приведет к тотальной интеллектуализации общества — а получили массового инженера, учителя, врача, научного работника, неотличимого по своему культурному облику от обычного «бездипломного» обывателя.

Точно так же полагали, что, взяв курс на «воспитательную работу с людьми» (необходимую саму по себе), мы быстро перевоспитаем если не всех, то большинство преступников и покончим с преступностью. А что получилось? Получилась еще одна ипостась казарменного утопического социализма — чудовищная преступность, составляющая позор государства.

Чтобы не растекаться в скучных абстракциях, давайте разберем один–единственный конкретный пример, «очищенный» для ясности от всех «наслоений», связанных с неурядицами в семье и школе, с мафией, с пьянством и т. п. Вообразим, что мы, обладая соответствующим характером и находясь, как принято говорить, в трезвом уме и твердой памяти, решили «поразвлечься» и включили ночью на полную мощность проигрыватель или мотоцикл без глушителя, вырвали у кого–то из рук сумку, угнали чужой автомобиль, начали приставать к женщине, затеяли драку и, наконец, пырнули ножом человека (кстати сказать, все это — не произвольные допущения, а ежевечерние и еженощные реальности обычного московского двора под окнами квартиры автора настоящей статьи — в сорока минутах ходьбы от любого центрального ведомства по охране общественного порядка). Каковы ожидаются последствия?

Во–первых, приезд вызванного по телефону милицейского автопатруля, и бесконечные (тоже ежевечерние и еженощные) увещевания хулиганов («воспитательная работа с людьми»), плюс задержание и доставка в отделение милиции нарушителей, буде таковые не успели скрыться. Нет, мы вовсе не за разгул милицейского произвола. Но все же страж закона должен вызывать если не уважение, то хотя бы опасение. Мы же, как самые последние пошехонцы, отдали собственную милицию буквально на поругание самым натуральным подонкам. Оказывается, с милицией можно препираться, ее можно безнаказанно оскорблять, от нее можно удирать на машине, сталкивая милицейский мотоцикл в кювет, и ей можно даже наносить «телесные повреждения» (правда, уже не безнаказанно, но все–таки: безоружный нагло бьёт вооруженного в полной уверенности, что тот оружия не применит). Я давно перестал читать репортажи о милицейских погонях: мне мучительно стыдно за наш бюрократический мазохизм, когда это не касается лично какого–нибудь высокого сановника. Зачем же мы тогда называем милицию милицией? Может, точнее переименовать милиционеров в увещевателей и вооружить их платками для утирания слез пострадавшим?

Уточним, что милиция вызывается ввиду полной беспомощности народных дружин. Не хочу бросить тень на самих дружинников — среди них, как известно, есть подлинные герои, в том числе пожертвовавшие собственной жизнью в борьбе с преступниками. Но вот организация службы народных дружин — ниже всякой критики. Дружинников у нас в стране — чуть не полтора десятка миллионов, в одной Москве почти полмиллиона, один на каждые двадцать жителей и гостей столицы, включая невинных младенцев и с трудом передвигающихся пенсионеров. Но разве секрет, что типичная картина — две обычные советские женщины, отягощенные тяжеленными сумками, которые прогуливаются после своего трудового дня по определенным маршрутам с красными повязками на рукаве. Что они могут сделать, случись на их глазах преступление? Только поднять крик, как и все прочие женщины без повязок на руках. Нет, погоня за количеством еще никогда не приводила к переходу в лучшее качество. Здесь, как и повсюду у нас, требуется радикальная перестройка. По ленинскому принципу: лучше меньше, да лучше.

Во–вторых, коль скоро совершено преступление и преступник задержан, — протокол в отделении милиции, предварительное расследование и суд. Для обычного добропорядочного гражданина это — потрясение на всю жизнь, даже если тут же отпустят, выяснив, что произошло недоразумение. Но для определенной части представителей нашего общества, исчисляющейся отнюдь не считанными единицами, — это жалкая комедия, которая огорчает, но не пугает. И в милиции можно продолжать куражиться. И в КПЗ чувствуешь себя плохо только пока похмелье, а потом — ну, просто как дом родной, где можно вволю покуражиться над окружающими. И на суде есть большой шанс увернуться от «срока», а если и дадут его, то скорее всего, как показывает опыт, выпустят задолго до окончания. В общем, не страшно. Так сказать, пугает, но не останавливает (при существующем положении дел).

Если судить по выступлениям в печати и по собственным беседам с любителями «отклоняющегося поведения» — а завести такую беседу нетрудно, достаточно выйти из подъезда: выбор большой, — то единственное, что вызывает сдерживающие раздумья у подобного рода публики (еще раз напомним — отнюдь не мизерной в числе), так это «вышка», смертная казнь. Как правило, опытные «отклоняющиеся» неплохо разбираются в нашем уголовном законодательстве и стремятся избегать всего, что попахивает «вышкой». Тем же стремлением отличается их поведение при задержании. Все это невозможно не принимать во внимание. Плохо лишь, что мы словно бы стесняемся соответствующих статей Уголовного кодекса и приводим их в исполнение столь туманно (не подберу лучшего слова), что на подрастающие поколения «отклоняющихся» это практически почти никакого воздействия не оказывает, или оказывает до крайности недостаточно. Иными словами, даже «вышка» на практике оказывается недостаточно эффективной в смысле превентивного воздействия на психику потенциального высокоопасного преступника.

Наконец, в–третьих, «срок». Повторим еще раз–для подавляющего большинства людей, нормальных, добропорядочных граждан даже пятнадцать суток — потрясение, катастрофа, гражданская казнь. Но для определенной части людей (очень весомого меньшинства, вершины, которой ни в коем случае нельзя пренебрегать) ни месяц, ни год, ни даже пять — десять и более лет «срока» ни потрясением, ни катастрофой, ни вообщее чем–то ужасным не являются. Так, жизненная неприятность, которой желательно избежать, но которая со всяким может случиться. Вроде венерической болезни. Или ремонта с выселением. Ни образа мыслей, ни жизненных установок не меняющее. То, что для большинства — кошмар, для этого меньшинства — курорт, с резким уменьшением дозы наркотиков (в том числе полным или почти полным исключением алкоголя), упорядочением ритма жизни и «трудотерапией». Конечно, неприятно, когда тебя «гоняют». Но обстановка в камере не очень отличается от привычной: тот же главарь — «пахан», те же подручные вокруг него, то же надругательство над всякой человеческой личностью, включая паханскую, и вообще надо всем человеческим, те же разговоры и отношения меж людьми, только без спиртного и по режимному распорядку. Глядишь, грозная поначалу «десятка» обернулась всего тремя–четырьмя годами заключения, пролетевшими как в привычном сне. Вышел — и снова на круги своя, до следующего «срока».

Два следствия, одно ужаснее другого, проистекают из такого пошехонского положения дел.

Ведь в тюремной камере, в лагерном бараке идет не просто надругательство одних заключенных над другими, функционирует целая академия преступных наук со своими «академиками», «профессорами» и «лаборантами», эффективнейше работает целый институт отнюдь неблагородных девиц и юношей до пенсионного возраста включительно. Идет обучение и воспитание, прямо противоположное не то что коммунистическому, но вообще гражданскому, устанавливаются жесткие связи на будущее. И вот уже мать пишет слезное письмо начальнику тюрьмы: нельзя ли придержать моего у вас как можно дольше, его уже ждут здесь «свои», и не миновать ему расстрела за «продолжение». Сколько опытных, вышколенных рецидивистов получаем мы ежегодно из стен учреждений, предназначенных вроде бы для противоположных результатов? Страшно сказать! (Хотя и точно известно.) Ведь это что же получается? Собственными руками, на общенародные средства, растим будущих грабителей, насильников, убийц на собственную не очень умную голову. Иначе не скажешь.

А что происходит «на воле»? Только что было совершено зверское убийство, гнусное надругательство над женщиной, порой над девочкой, ребенком, разгромлена и ограблена дочиста квартира, избили до полусмерти на улице, сорвали шапку, вырвали сумку — и вот проходит пятнадцать суток, полгода, год, три–четыре года, и хулиган, грабитель, убийца, как ни в чем не бывало, водворяется в своей квартире со всеми удобствами (за которую нагло, в отличие от нас с вами, годами не платит ни копейки) и вновь начинает куражиться, сводить счеты с родными и близкими убитого, изнасилованной, ограбленных, избитых. Подумал ли кто–нибудь, какое происходит тут воспитание и в каком духе? Какое мы, общество, имеем моральное право попрекать своих членов–обывателей за то, что они трусливо убегают подальше от места преступления, чтобы «не ввязаться», за то, что они подло отсиживаются по квартирам, когда под окном кричит о помощи жертва, когда они малодушно опускают руки перед хулиганом, бандитом, двуногим скотом, даже когда их десять на одного. Да мы сами каждодневно, каждочасно превращаем гражданина в обывателя парализующей атмосферой безнаказанности любого нарушителя общественного порядка.

И тут же всякая здравая мысль тонет в море псевдоученых, а на деле столь же обывательских слюней о том, что «правосудие — не месть», «возмездие — не кара», «жестокость — не панацея» и прочее блудословие в квазинаучных трактатах, на страницах газет. Причем тут «месть», «кара», «жестокость»? Я, гражданин государства, отказался от права защищать свое имущество, свою честь, свою жизнь, честь и жизнь своих близких с оружием в руках, полностью доверил это государству. И как же государство оправдывает это мое доверие? Плохо оправдывает. Неудовлетворительно выполняет свои обязанности в отношении поддержания общественного порядка, охраны имущества, чести и жизни своих граждан.

Единственное, что наше государство делало до недавних пор весьма успешно, так это затыкало рот своим гражданам, когда они пытались вопиять по поводу неблагополучия в нашей юриспруденции вообще и охраны общественного порядка в частности. Но наступили времена гласности и пора набраться смелости открыто называть черное — черным.

Чтобы оно перестало, наконец, быть черным. Не только на газетных полосах, но и в реальной действительности.

III

Спора нет, назвать черное — черным необходимо, но недостаточно. Следом за вопросом «кто виноват?» (и ответом: «мы, мы сами, прежде всего») должен, как водится, ставиться вопрос «что делать?» Попытаемся ответить на него в порядке своих личных соображений, основанных на многолетнем изучении комплекса социальных проблем современного советского общества. Разумеется, отдавая себе отчет, что такого рода соображения — предмет дискуссии, «информация к размышлению», не более того.

Есть в прогностике такой метод исследования — прогнозные сценарии. По принципу «если — то». Прикинуть, что произойдет при таких–то и таких–то условиях. Как бы «взвесить» последствия намечаемых и тем более принимаемых решений. Очень конструктивный, плодотворный метод. Давайте попробуем применить его к нашим правоохранительным делам.

Сценарий № 1: «сверхлиберальный». Доводим до логического конца наш курс на абсолютизацию «воспитательной работы с людьми». Закрываем на замок все наши суды и тюрьмы, распускаем милицию. Поручаем общественности в лице женщин с хозяйственными сумками в руках и красными повязками на рукавах стыдить хулиганов и преступников на улице. Открываем вместо народных судов товарищеские и продолжаем стыдить согласившихся стыдиться. Что получится? Последствия настолько ясны, что даже самые велеречивые либералы застенчиво отворачиваются от них (хотя ведут именно к этому).

Сценарий № 2: «сверхрадикальный». Объявляем чрезвычайное положение и начинаем каждого хулигана вешать на ближайшем столбе, а каждого преступника — выволакивать на лобное место (благо оно сохранилось) и всенародно четвертовать, колесовать, сажать на кол. Что получится? Горький исторический опыт показывает: получится, как с легализацией порнографии — сначала шок, потом привычка. Люди с таким же удовольствием будут смотреть на казнь, с каким смотрят бокс или хоккей, где мордобоя тоже хватает. А все прочее останется как было.

Да, нам известны страны, где вору отрубают руку или где его расстреливают вместе со всей родней, не щадя ни пола, ни возраста, публично, на. страх всем прочим. Но в этих странах — совершенно иная социальная обстановка и совершенно иные социальные проблемы. Озлобленного жизнью человека, принявшего стакан–другой водки или запутавшегося в паутине мафии, после совершенного им преступления хоть четвертуй, хоть колесуй — завтра повторится то же самое. А масштабы преступности, мы об этом уже говорили, у нас таковы, что никаких колес не хватит, а преступления все равно останутся.

Можно придумать еще 22 сценария и в том, и в этом роде — и все они окажутся вопиюще утопическими в смысле беспомощности перед преступностью и еще более кошмарных последствий для общества. Следовательно, нужно вырабатывать сценарий № 23: «оптимальный» (оптимальный для преодоления данной проблемной ситуации в данной стране, в данное время). А для этого необходимы прежде всего критерии оптимальности, необходимы принципы, которыми не должны поступаться не только разные мракобесы и мракобески, но и все мы, граждане нашей великой страны.

И первый принцип, основополагающий — гуманность полная и подлинная. Относящаяся не только к преступнику, но и к нам, его жертвам. Человеческая личность как самоцель в научном коммунизме. Человеческая жизнь как самоценность, высший приоритет в кругу наших ценностей, согласно этому мировоззрению. И именно поэтому, во имя этого, первейшая заповедь для действительно эффективного уголовного кодекса:

За посягательство на человеческую жизнь — смерть!

Да, смертная казнь — тоже своего рода лишение человека жизни. Поэтому надо стремиться к ее отмене. Не должно быть в жизни никаких казней, тем более смертных! Но для такой отмены необходимы соответствующие условия, которые надо создавать. А пока таких условий нет, пока смертная казнь хоть в малейшей степени помогает сдерживать смертоубийства — отменять ее так же преступно–глупо, как «отменять» деньги, армию, милицию и другие государственные атрибуты, доставшиеся нам по наследству от прошлого.

Да, существуют смягчающие обстоятельства, и не каждого, посягнувшего на человеческую жизнь, надо убивать. При известных обстоятельствах целесообразна замена казни каторгой, но, естественно, не двух–трехлетним «курортом», а достаточно продолжительной и достаточно суровой, чтобы у преступника, при одной мысли о ней, дрогнула рука и подкосились ноги. Мало того, чтобы преступник знал: покусившийся на человеческую жизнь не имеет более права жить в мире людей, он обречен провести остаток дней своих после каторги на поселении, среди себе подобных. Мало того, если даже посягательство на жизнь совершено нечаянно (за исключением, разумеется, права на самооборону или когда доведен до отчаяния) — человек, лишивший жизни другого человека, должен быть лишен права жить среди людей. Раньше такое преступление искупали годами покаяния в монастыре. Теперь монастырей для этого не хватит. Следовательно, надо создавать места, столь же удаленные от суеты мирской, где покусившийся на чужую жизнь и не лишенный, по смягчающим обстоятельствам, своей собственной, после каторги или вместо нее, имел бы достаточное время поразмыслить о содеянном, происшедшем и постарался искупить свою вину перед обществом и его убиенным членом самоотверженным трудом.

Главное и здесь — гласность, общеизвестность для всех суровых следствий посягательства на человеческую жизнь. Воспитание не словом, а реальной, хорошо известной всем перспективой в случае покушения. Если же такое воспитание окажется действенным и смертоубийства начнут сводиться, как в некоторых иных–прочих странах, к исключительным, чрезвычайным случаям — что ж, тогда смертная казнь выполнит свою репрессивно–умеряющую роль, перестанет быть целесообразной и может быть заменена, как и там, пожизненным заключением. Но принцип, согласно которому человек, лишивший жизни другого человека, ни при каких смягчающих обстоятельствах, кроме самообороны или отчаяния, не имеет права на жизнь среди людей, а должен убивать оставшиеся годы среди себе подобных, представляется разумным и высокогуманным сохранить и после отмены смертной казни.

По той же логике, вторая заповедь действительно эффективного уголовного кодекса:

За посягательство на общее или чужое имущество — каторга!

Действительно, если преступник не убил, а украл, и таких, как он, в отличие от убийц, мириады, и никакие казни, как мы видим, не помогают (и помочь не могут из–за вышеописанных объективных причин), то зачем зря лишать его жизни? На наш взгляд, гораздо эффективнее и гуманнее, если перед ним будет маячить перспектива продолжительного тюремного заключения — но такого, которое не казалось бы ему «курортом». И для этого вовсе не обязательны издевательства над заключенным, характерные для сталинских лагерей. Просто пора, наконец, отказаться от ханжеско–утопического мифа о том, будто тюрьма кого–то способна «воспитать», «исправить», пора вычеркнуть из нашего карательного лексикона лицемерное словосочетание «исправительно–трудовой» и т. п. и ясно уразуметь: тюрьма должна быть не исправительным домом, коим она никак не может стать, а местом ужасающей кары — кары каторжным трудом, ужасающей не преступника (своим каторжным трудом он лишь искупает свою вину перед обществом), а нас с вами, чтобы мы не позарились на общее или чужое, не совершили корыстного преступления. И когда «срок» отбыт, преступник опять–таки отправляется на определенное число положенных лет в ссылку, на поселение, и вообще возвращается в мир людской только в случае, если какой–то коллектив берет его на поруки и отвечает за него на протяжении известного времени. А если рецидив — то возврата в мир людской больше нет.

Напрашиваются два исключения из этого правила, противоположные по своему характеру.

Первое. Главарей мафии (преступных организаций, связанных с коррумпированной частью госаппарата) и по целесообразности, и по справедливости следует приравнивать к самым отъявленным убийцам, даже если они лично ни в каких преступлениях не изобличены. По очень уважительной причине: всякая мафия (в том числе и наша отечественная) это — микрогосударство в государстве, причем враждебное нашему обществу и в совокупности грозное для него не меньше Гитлера. Мафия — это всегда или почти всегда поборы, вымогательство, рэкет, шантаж, сломанные жизни ни в чем не повинных людей и трупы, трупы, трупы… Пока что мы довольно беспомощны против такого врага. И чем круче сделаем ему укорот — тем меньше понесем потерь. В том числе и людских.

Второе. Каторга должна полагаться за посягательство на общее или чужое имущество только при достаточно большой дерзости или масштабности, то есть когда налицо действительно отъявленный преступник. А отъявленные ли подавляющее большинство наших осужденных, отбывающих срок за мелкие корыстные преступления, да еще по первому разу? Ничего подобного! Это — в точности такое же мелкое жулье, как и их оставшиеся непосаженными коллеги. Только одни уже попались, а другие еще нет, вот и вся разница. Отъявленными преступниками они становятся уже после тюрьмы, пройдя «камерную академию» и окончательно запутавшись в тенетах уголовного мира. А раз это так, то глупо и преступно смешивать козлищ с агнцами (хотя и те, и другие пахнут скверно). Гораздо разумнее и справедливее применить к нечистым на руку «агнцам» третью заповедь:

При смягчающих обстоятельствах — исправительные работы.

Последние никоим образом нельзя совмещать с местами заключения (во избежание превращения агнцев в козлищ), а надлежит назначать либо непосредственно по месту жительства — и даже, возможно, по месту прежней работы, либо, при менее смягчающих обстоятельствах, в соответствующих населенных пунктах, желательно населенных исключительно собратьями по разуму и совести. В том и другом случае судимость — налицо, кара — тоже, воспитательный эффект (если не все потеряно) — тоже, а опасность вовлечения в более тяжкие преступления после отбытия наказания — несравненно меньше.

При таком раскладе, надо полагать, можно было бы во много раз сократить число заключенных, которых у нас едва ли не на порядок больше, чем в иных равномасштабных странах мира. И во столько же раз повысить эффективность карательной системы, пока что, увы, невысокую.

Остается четвертая и последняя заповедь:

За сравнительно незначительные нарушения общественного порядка — очень значительный штраф.

Просто поразительно, до чего неуклюже и неэффективно используем мы эту в высокой степени действенную и притом «нетрудоемкую» меру. Что такое в современных условиях штраф в один рубль, трешницу, пятерку, десятку, пусть даже в двадцать пять рублей? Так, мелкий скандал, вроде толкотни в автобусе. Одно озлобление и никакого воспитательного впечатления. Штраф, чтобы он воспитывал надлежащим образом, должен прежде всего быть крупным, порядка сотни или даже нескольких сотен, а за более серьезные прегрешения грозить и тысячными убытками (не для предприятий, конечно, а для конкретных лиц). Учитывая финансовое положение большинства наших сограждан и наличие у них детей, крупные штрафы можно брать в рассрочку — путем вычетов из зарплаты. Их никоим образом не следует брать за «мелочёвку» — безбилетный проезд, неположенный переход, мелкие нарушения правил езды и т. п. ..(в каждом из таких случаев придумано множество вариантов более эффективных и гуманных мер воздействия). Но уж если брать — то брать. Торжественно. Как минимум в отделении милиции, а для особо одаренных — и в суде. С уведомлением по месту работы. Чтобы запомнилось, если не на всю жизнь, то хотя бы на весь текущий сезон.

Ведь если подумать, что таким образом мы экономим на местах заключения, а результат можем получить более значительный, То почему бы не попробовать?

В общем, изложенные принципы можно кратко переформулировать следующим образом: требуется сделать так, чтобы агрессивные преступления были для преступника смертельно опасны, а корыстные — прямо–таки разорительны. Что называется, себе дороже. И когда потенциальный преступник перед такой перспективой попятится, — последовательно смягчать шкалу санкций, исключая сначала «вышку», затем «каторгу», наконец, возможно, слишком продолжительные исправительные работы и слишком высокие штрафы. При этом должна всемерно развиваться система общественных порицаний.

Остается подумать о совершенствовании инструментария, с помощью которого приводятся в действие предложенные санкции.

Прежде всего, необходима достаточно действенная гражданская гвардия охраны общественного порядка — и по месту работы, и по месту жительства, в тесном контакте тех и других подразделений. Будет ли она называться народными дружинами или как–то еще — вопрос десятый. Будут ли ее члены носить красные повязки на рукавах или экипироваться как–то иначе — тоже вопрос не первостепенный. Главное, чтобы патрульная служба такой гвардии приводила в трепет потенциальных нарушителей общественного порядка и чтобы наведение порядка в необходимых случаях совершалось оперативно и эффективно. Для этого в гражданской гвардии должен состоять не всякий, а облеченный доверием сограждан. С продуманной организацией и весомыми стимулами своего нелегкого труда. В идеале туда должен быть конкурс, как в НИИ или в ГИТИС, выборы, как в Академию наук.

В сложных случаях на сцене должен появляться участковый инспектор (хорошо бы дать этой должности более краткое и звучное наименование). Не просто лейтенант или даже капитан милиции, а самый настоящий министр внутренних дел своего микрорайона или села. Желательно, избранный населением. Подчиненный, понятно, более высокому начальнику, но подотчетный районному Совету народных депутатов и, конечно же, своему подведомственному населению. Не сменяемый каждую секунду новым в нашей обычной милицейской чехарде. Хорошо знающий каждого из своих подопечных и успевающий познакомиться с каждым подозрительным «гостем». Достаточно авторитетный, чтобы его слушались с полуслова. И достаточно полномочный, чтобы не колебаться разрядить пистолет в кого следует. Такой инспектор — подлинная опора правопорядка — способен заменить не менее десятка наших бесправных, безоружных, никакому хулигану не страшных работников милиции.

В еще более сложных случаях вызывается милицейский патруль. Но это должно быть такое ЧП, чтобы любой хулиган при виде «мигалки» падал в обморок как субтильная барышня, чтобы рука угнавшего машину сама тянулась к ключу, а ноги сами выносили его из кабины вымаливать прощение, чтобы любой преступник, как фриц в 45–м, кричал «капут!», бросал оружие и поднимал руки вверх. Понятно, для этого патрульная служба должна быть организована менее забавно, чем это выглядит сегодня.

Затем — суд. Избранный народом. Независимый ни от законодательной, ни тем более от исполнительной власти. Наоборот, способный, в случае необходимости, призвать к суровому ответу и ту, и другую. С помощью столь же независимой и авторитетной прокуратуры. При содействии столь же авторитетной адвокатуры. Независимость судей должна обеспечиваться и материально (достаточно высокой зарплатой), и организационно (несменяемость до следующих выборов либо до отзыва самими избирателями). Любая попытка оказать на суд «давление сверху» должна тут же пресекаться, как злостное хулиганство с соответствующими санкциями, не взирая на лица.

Наконец, — гласность. полная и подлинная. И в отношении имеющейся преступности, и в отношении действенности органов, ее пресекающих. Только таким образом можно воспитать из массового обывателя — продукта морального разложения общества, о чем мы сегодня с такой горечью читаем в партийной печати, — массового Гражданина, главную нашу опору и надежду в борьбе с преступностью.

* * *

Несколько лет назад автор встретился в Тбилиси со своими старыми грузинскими друзьями, и они рассказали ему такую историю. Всю республику незадолго до того потряс неслыханный прежде случай киднеппинга: украли ребенка и потребовали выкуп. Традиционные методы розыска ничего не дали. И тогда руководство милиции решилось на беспрецедентный шаг. С разрешения надлежащих республиканских инстанций, оно объявило по радио и телевидению, что если ребенок не будет возвращен родителям к такому–то часу, — все дело розыска и возмездия передается самому народу. Задолго до назначенного часа ребенок оказался перед родительским домом, и больше ничего подобного в республике не повторялось.

Не знаю, насколько точен и достоверен рассказ. Понимаю, что в данном случае сказалась специфика республики, которую вряд ли можно механически переносить в другие регионы страны. Сознаю, что впечатления могут быть разные и дискутировать можно без конца. Убежден в одном: если все было, как рассказывали, то это — самая высокая государственная мудрость и самая подлинная гуманность. Подлинный гуманизм, который не имеет ничего общего с блудословным псевдогуманизмом, принесшим нам столько вреда на протяжении многих десятилетий.