Неслышно, в специально на то в оборудованной камере следственного изолятора звучит выстрел. Волей суда оборвана еще одна преступная жизнь.

Но такой финал преступных деяний сейчас редкость. Будь эта страшная статистика гласной, мы легко убедились бы в этом. Можно сказать, что наш суд стал гуманнее, я скажу иначе, — стал осторожнее. Даже за леденящие кровь злодейства предпочитают наказывать пятнадцатью годами лишения свободы: верная гарантия, что Верховный Суд не вернет дело на доследование или не изменит приговор. Страхуют и себя, и следователей. Чутко наше правосудие и к общественному мнению. Стоит ему ожесточиться, и приговоры становятся строже. Громче зазвучат слова о доброте и милосердии — Фемида учтет и это.

Летом восемьдесят четвертого года в Петропавловске–Камчатском молодой матрос Коннов Валерий Маратович неумело, а потому особенно жестоко убил сразу двоих — хозяйку квартиры и ее взрослого сына. Из–за денег и золота. Город негодовал, преступника взяли скоро, суд приговорил Коннова к расстрелу. Верховный Суд дело вернул: «Доследовать!» Второй процесс — и снова «к исключительной мере». И опять: «Доследовать!» В восемьдесят седьмом году, зимой, спустя три с лишним года после убийства, третий состав суда по тому же делу дрогнул. Вина Коннову вменялась прежняя, а вот меру наказания изменили — пятнадцать лет лишения свободы.

Это, конечно, не правило — исключение. Пока Коннов три долгих года маялся в ожидании развязки, двоих его соседей по камерам смертников поставили лицом к стене. Время от времени, повторяю, реже, но нам напоминают, что смертная казнь не пугало, а факт.

Но даже эти редкие выстрелы, хотя и сообщают о них всего одной строчкой: «Приговор приведен в исполнение», — из–за тюремных стен доносятся до слуха нашего общества. Слух этот за последние год–два стал острее, а чувства, связанные с ним, тревожнее: «Нужна ли нам вообще такая мера наказания, как смертная казнь?» В обозримом прошлом, по–моему, такой вопрос нас не посещал. Значит, хоть какая–то толика наших сограждан стала сегодня и добрее, и милосерднее, ей небезразлично, что в мирное время здорового и чаще всего молодого человека лишают жизни. За его не прощенную законом вину.

Речь, как видим, сегодня идет уже не о том, надо ли казнить того или иного преступника, а о правомерности смертной казни вообще. Остроту этому спору прибавит и то, что каждому, внимательно прочитавшему Уголовный кодекс, смертная казнь покажется уже не исключительной, а весьма распространенной мерой наказания: и в самом деле, она предусмотрена за 7 общеуголовных, 10 государственных, 16 воинских преступлений в военное время и за 2 — в мирное.

Какая же тут исключительность?

А если кодекс читать еще внимательнее, с комментариями к каждой «тяжелой» статье, то мы отметим: расстрел начал венчать многие статьи УК в начале 60–х годов, именно тогда, когда нас уверяли, что человек человеку — друг, товарищ и брат. Именно тогда мы до того азартно ухватились за дубину возмездия для валютчиков и взяточников, что тут же ее и перегнули (а когда не перегибали?). Только что введенный закон о смертной казни за валютные махинации вдруг да и возымел в одном памятном случае обратную силу, чего не случалось во веки веков.

Что же это было тогда? Что двигало нашими законодателями, только что избавившими народ от чудовищных беззаконий сталинщины? Ведь и десяти лет не прошло, как стихла не прекращавшаяся почти четверть века оружейная трескотня, выкосившая миллионы безвинных. Почему не терзали наш слух новые выстрелы? Вспомним разъяснения тех лет: раньше, мол, беззаконие уничтожало невиновных, теперь закон справедливо карает виноватых. Разве не заботимся мы тем самым о безопасности державы, о ее экономической мощи, о чести и достоинстве своих граждан?

Цель как видим, высокая. А средство? Все то же — страх.

Казалось бы, парадокс: общество, и без того уставшее от страха в мрачные времена, в благовестные шестидесятые снова дружно хлопает в ладоши в залах судов, которые карают смертью взяточников, валютчиков, насильников. В этих аплодисментах, думается, было не столько восторга от суровости новых законов, сколько искреннего народного гнева: жулье роскошествует при нашей повальной беднотище, при наших коммуналках, при грошовой зарплате, при хлебе, который уже повезли из–за морей! И все ведь это они, разные там рокотовы и файбишенко, — к стенке их.

Мы уже знаем теперь, каков был результат тех расстрелов, которые так и хочется назвать благотворительными. Годы застоя изумили, лее еще изумляют, еще долго будут изумлять нас размахом хищений, коррупций, взяток. Трудно избавиться от назойливой мысли: либо при Хрущеве расстреливали не тех, либо при Брежневе жулики уверовали в загробную жизнь!

Впрочем, неверие в то, что смертные приговоры у нас на самом деле приводятся в исполнение, не так уж редко. Легенд о выстрелах холостыми пулями и последующей ссылке на урановые рудники я наслушался предостаточно. При этом, разумеется, называли и «очевидцев» подобных историй, и тех, кто сам и в камере смертников насиделся, и лицом к стене постоять успел, но выстрела в затылок так и не дождался: попугали, и будет.

Когда–то властелины действительно устраивали изредка подобные эффектные спектакли: вот уже все готово для казни, вот уже народ затаил дыхание, чтобы получше услышать удар топора, но тут галопом мчится курьер с помилованием от государя или сам монарх милостиво машет платочком, останавливая палача. И смерть отступает.

Все эти святочные рассказы либо из древней истории, либо из романов о днях, давно минувших. Сегодня, если уж последнее ходатайство осужденного о помиловании отклонено высшим органом государственной власти, никаких конвертов вдогонку не шлют. Приговор в этом случае будет исполнен незамедлительно. Выстрел у стены прозвучит. И всегда это страшно, всегда тяжело даже для тех, кого эта печальная служебная необходимость задевает хотя бы косвенно. И, поверьте, первыми, кто' весть об отмене смертной казни воспринял бы с душевным облегчением, были бы именно они — работники следственных изоляторов. Признаюсь теперь: обходя тюремные коридоры, я старался как можно тише ступать в том из них, где заключены смертники. Особенно в конце дня, когда чувствовал, что запас сострадания уже полностью растрачен, что ни говорить, ни слушать, ни улыбаться уже невмоготу. А им, смертникам, нужно только это: просто слово, просто внимание, просто улыбка. Не можешь — ступай на носках, проходи мимо. Но не тут–то было! «Гражданин замполит! Подойдите! Я же слышу!» — доносится из–за пудовой двери.

Конечно, это Костя Иванов. Нашему знакомству уже полтора года. Полтора года Костя ждет, когда его убьют. Я пристрастил его к чтению, и то, что это удалось, поразило нас обоих. Костя уже знает Чехова, прочел «Теркина», сейчас впился в Шолохова, в «Тихий Дон». В своей одиночке он громко, со слезой, жалеет Григория, жалеет Аксинью, жалеет Подтелкова и офицеров, порубанных под Глубокой. Хоть полчаса, да надо пожалеть их с ним вместе — так Косте легче. И не только ему — то у одного, то у другого смертника время от времени наступает период неудержимой разговорчивости, а собеседника нет. На прогулку их не водят, в баню — поодиночке. Круглые сутки — четыре стены и тишина. И думы. Ясно, что тому же Косте очень трудно избавиться от каждодневных расчетов, когда же именно его убьют. Верховный Суд приговор оставил в силе, первая «помиловка» в Президиум Верховного Совета России — отказ. Теперь у Иванова последняя надежда — на самого Громыко.

— Дело у меня глухое, — часто говорит Костя. — Убьют. И правильно сделают. — И немного помолчав: — Интересно, до лета меня не убьют?

Я помню день, когда его привезли к нам сразу после ареста. Прочитал протокол задержания — мерзкая история, дикая. Иванов — лицо без определенных занятий, без определенного места жительства, пьяница и браконьер — уложил дуплетом рыбинспектора. Там и штраф–то грозил всего ничего, и свидетелей было полно, и рыбинспектор спокойный мужик был — с какой такой стати хватать ружье и убивать?

В камере страх вползал в Иванова постепенно. После приговора облсуда он еще хорохорился, доводил контролеров до белого каления и при моем появлении демонстративно зевал. Определение Верховного Суда, казалось, тоже его не очень встревожило. А вот время — недели, месяцы, год в одиночке — дело свое сделало. Не знаю, может быть, и чтение тут повлияло, и наши с ним разговоры — другой человек ждал сейчас решения, жить ему или не жить.

Однажды он мне сказал:

— Вы не смейтесь, я только здесь, в тюрьме, человеком стал. Вся жизнь — одна сплошная пьянка. Я ведь только здесь целый год и трезвый! Первые книги в тюрьме прочитал. Если не убьют — в зоне буду вкалывать почерному, каждый месяц — перевод семье убитого. Господи, как я буду вкалывать, как пахать!

За Ивановым пришли осенью, когда он читал «Судьбу человека».

Все думаю: какие чувства вызовет мой рассказ? Видимо, жалость: что же это за жизнь такая окаянная была у парня, что все человеческое проснулось в нем только в тюрьме? Будут, наверное, сомнения — кому какая польза от его смерти? Возможно, кто–то поверит — сохранили бы Иванову жизнь, и он оправдал бы такую милость.

Я тоже маялся вопросом: искренним ли было его раскаяние? Ведь перемены происходили с осужденным тогда, когда он со дня на день дожидался решения своей судьбы — быть или не быть? А если б помиловали, какие чувства, какие мысли овладели бы им тогда?

Тех, кого этот вопрос коробит подозрительностью, познакомлю с Шахназаровым, тоже убийцей. Он постарше Кости, крепче характером, жизнь потрепала его основательно. Даже в наших привычных ко всему стенах Шахназаров произвел сильное впечатление: по обвинению в убийстве его арестовали в колонии усиленного режима, где он отбывал наказание тоже за убийство.

Года два назад Шахназаров в ссоре зарезал свою любовницу, тело которой потом пытался сжечь. Мотивы были корыстные — деньги. Облсуд не колебался — к смертной казни. Верховный Суд не согласился и определил убийце 15 лет лишения свободы.

И вот теперь, через два года отсидки, Шахназаров убил прапорщика, который засек его с крупной суммой денег. Гнусно убил, подло. Деньги Шахназаров прятал на крыше строящегося трехэтажного цеха, а тут, как на грех он, прапорщик. Убийца первым шагнул ему навстречу и, подойдя, ударом ноги сбросил вниз, на груду арматуры. Я знал этого прапорщика. Знал и любил. Все в нем было крупным, красивым — рост, плечища, улыбка. Ни одного осужденного не обидел он ни словом, ни поступком — справедлив был, не очерствел на чертовой своей службе. Когда мы узнали, что следующим этапом доставят к нам Шахназарова, я убрал с постов контролеров, которые знали его жертву — ненависть клокотала в парнях, мало ли что…

Рассказывали, что в зоне Шахназаров вел себя нагло, бездельничал, среди осужденных зарабатывал себе авторитет рассказами о муках, которые претерпел в камере смертников.

После второго преступления в Шахназарова вселился не страх — ужас. Он заискивал и подхалимничал перед каждым, кто подходил к его камере, — от начальника до раздатчика пищи. Характеристику для суда Шахназаров заработал отменную: «Дисциплинирован, выдержан, вежлив, требования режима соблюдает». Но суду, как говорится, все было ясно: убийца, отбывая наказание в колонии, снова убивает, причем должностное лицо. К смертной казни! Из машины Шахназарова конвой выносил на руках: в прострацию он впал прямо в зале суда, когда после объявления приговора на его руках защелкнули наручники. Все время, пока дело в кассационном порядке рассматривал Верховный Суд, Шахназаров просидел без единого замечания. Разговаривать с ним было просто и неинтересно: «Так точно!», «Слушаюсь!».

Когда пришло определение, объявлять его выпало мне. Зная, чем подчас кончаются подобные чтения, я, кроме положенных в таких случаях офицеров и контролеров, пригласил в кабинет и фельдшера с его саквояжем. Еще по дороге из камеры Шахназаров почувствовал необычность происходящего. Шахназарова ввели. Я встал, да еще с красной папкой в руках. Это его едва не доконало. Глаза бессмысленно остановились, было слышно, как звенит, мелко дрожа, цепочка наручников на его руках.

Судейские документы, даже содержащие весьма краткое решение, всегда пространны и подробны. До завершающей фразы я добирался довольно долго, и Шахназаров был совсем плох, даже пришлось его поддерживать.

Но вот, наконец:

— Приговор отменить, дело направить на доследование.

Фельдшера я пригласил не напрасно.

Встретил я счастливчика часа через два, когда с него сняли полосатую одежду и перевели в общую камеру. Утомленно развалясь на лучшей койке, он потягивал сигарету и громко что–то рассказывал, хохоча. Заметив приоткрытый «глазок», рывком привстал и гаркнул что есть мочи:

— Ты! Мусор! Во тебе!

Навстречу мне протянулся кукиш.

Впрочем, хватит этих живописаний. В дальнейшем Шахназаров выкидывал и не такие коленца. Тут возникает вопрос: убийцу не помиловали, не заменили расстрел лишением свободы, а он уже сбросил с себя маску раскаявшегося и распоясался пуще прежнего. С чего бы это?

Все просто. Так уж получается по ряду наблюдений за сходными ситуациями, что повторное слушание одного и того же дела в том же суде редко подтверждает первый приговор. Потому что если на стадии предварительного следствия хоть в одном эпизоде сработали поспешно, халтурно и, следовательно, бездоказательно — сомнение Верховного Суда обеспечено. Тогда еще одна отмена? Кого ж из судей это красит?

Можно уже догадаться, что второй приговор убийцерецидивисту был ровно таким, какой у него уже имелся, — 15 лет лишения свободы. А поскольку складывать сроки наказания у нас нельзя, все наказание за погибшего прапорщика состояло лишь в том, что отбытые два года Шахназарову не засчитали, а начали срок сначала.

Пока бандит ждал вступления приговора в законную силу, он каждому из нас сполна выговорил все те гадости, которые висели у него на языке долгие месяцы постыдной для него теперь покорности. Начальнику отряда, к которому вскоре попал Шахназаров, я могу только посочувствовать — воспитывать этого нелюдя бесполезно.

Понимаю, дурно, грешно примерять поведение Шахназарова на покойного ныне Иванова. Вдруг и у того прошел, забылся бы и страх, и все прочитанное, и все переговоренное со мной?

Пока будет существовать смертная казнь — будут и эти гадания. Опытные следователи и судьи могут исчерпывающе доказать вину убийцы. Но ни областной, ни Верховный Суд, ни даже Пленум этого суда не смогут так же доказательно и убедительно объяснить, почему за похожее злодейство одному преступнику жизнь даруется, а другому — нет? А чем, скажите, руководствуется высший орган государственной власти, когда одно ходатайство о помиловании отклоняет, а другое удовлетворяет? Когда одному — жизнь, а другому — смерть? С учетом личности, дескать, принято решение? А где критерии определения плюсов и минусов этой личности?

Когда меня спрашивают, почему я все же верил Иванову, я легонько стучу по своему сердцу — оно, мол, подсказывает! Доказательство? Для меня — да. Но не для весов же Фемиды!

Смертная казнь еще, увы, существует. Поэтому моя первая просьба к следователям — никаких натяжек, никакой слепоты, никакого непрофессионализма! Дело того же Коннова тянулось три с лишним года, выдержало три судебных процесса, породило два смертных приговора и, наконец, завершилось лишением свободы отнюдь не потому, что к преступнику проявили гуманность. А потому лишь, что халтурно и торопливо шли по горячим следам преступления, подпали под гипноз «очевидности» каждой детали, каждой улики и помчались дальше, а надо было остановиться, оглянуться. Потом три раза пришлось возвращаться — и без толку!

Пусть Коннов трижды виноват, но я видел, как он отсиживал эти три с половиной года, что творилось с парнем, когда дважды его приводили в камеру смертников и дважды из нее выводили. Будь моя воля, я бы этим пережитым кошмаром и счел бы его вину искупленной.

Глупо и лицемерно вести толки о гуманизации процедуры смертной казни (а такие слышатся), но смягчить режим в камерах смертников нужно непременно. На протяжении минимум двух, а то и более лет лишать человека прогулок — неразумно и просто жестоко. Меньше хлопот режимной службе — только и всего. Лишать смертников радиоточки, которая есть в любой другой камере, — еще одна перестраховка, еще одна жестокость. А наглухо задраивать окна — это к чему? Кто смотрел фильм «Высшая мера», заметил, в каких только ракурсах не показал нам это окно с «козырьком» до потолка режиссер Герц Франк.

Все эти предложения, естественно, имеют смысл, если смертная казнь будет сохранена. Скорее всего так и случится — думаю, правовая реформа подтвердит это мое предположение. На сегодняшнем этапе развития нашего общества отказываться от этой меры наказания нереально. Во–первых, мы лишь недавно обнаружили существование в стране организованной преступности. Кто знает, какие злодеяния вскроются, когда мы докопаемся до ее глубин и истоков? И тех, уже известных, достаточно, чтобы повременить с милосердием к «крестным отцам» нашей доморощенной мафии. За подземные тюрьмы, за средневековые пытки и убийства, за повальное разграбление державы дать этой преступной дьявольщине шанс на жизнь?! Нет, нельзя. Такие изощренные преступления, такая «мокруха» и такие барыши не снились ни Мишке Япончику, ни «Черной кошке», ни всей разом уголовщине, расползшейся по стране после известной печальной памятью амнистии пятьдесят третьего года.

Во–вторых, нужно считаться и с общественным мнением — приверженность многих наших сограждан жестоким карам преступников общеизвестна. Средства массовой информации полны писем, в которых предлагаются столь ужасные способы казней убийц, диверсантов и жуликов, что содрогнулся бы Малюта Скуратов. Не так давно один почтенный отец семейства до того опечалился мягким, по его мнению, приговором брату и сестре Овечкиным, что огласил через газету свой собственный вердикт: беременную Ольгу и несовершеннолетнего Игоря взять да и привязать за ноги к стволам деревьев, а потом эти стволы отпустить. Или — к автомобилям. Или — к лошадям. Каково? И не один он такой — десятилетия сталинщины не прошли бесследно.

Бесспорно в этих дискуссиях одно — смертная казнь должна стать действительно исключительной мерой наказания. Кто возражал, когда поставили к стенке упыря из Белоруссии? Ростовских «братьев–разбойников»? «Эмира» Бухарского? Шпиона одной иностранной державы? Никто.

… А Костю Иванова жалко. Мог бы жить.