Вместо вступления

Смертная казнь! У одних эти два коротких слова вызывают чувство ужаса и содрогание, порой недоумение, у других — решительный протест. Более того, у многих смертная казнь как вид уголовного наказания ассоциируется с официально узаконенным лишением жизни человека. «Чем же смертная казнь отличается от убийства?» — вопрошают они и не могут найти удовлетворительного ответа. «Не пора ли отменить смертную казнь? Соответствует ли она нашему мировоззрению и социалистическому правосознанию? Не расписывается ли наше государство в своей беспомощности в борьбе с преступностью, устанавливая смертную казнь за довольно широкий круг преступлений?» Такого рода суждения и вопросы можно часто услышать от представителей самых широких слоев населения нашего общества.

Но можно встретить и рассуждения иного, диаметрально противоположного характера, суть которых сводится к тому, что в нашем обществе очень редко применяется смертная казнь, а потому–де преступность не сокращается. Претензии адресуются прежде всего правоохранительным органам, а зачастую и законодателю. Таким образом, между ростом преступности и применением смертной казни устанавливается как бы непосредственная связь. Как видите, по вопросу о смертной казни существует два различных мнения. А если подойти к проблеме смертной казни исторически, то мы сможем убедиться в том, что каждая эпоха, измеряемая десятилетиями, а порой и столетиями, выражает всегда два направления, существующих в общественном мнении, — противников и сторонников смертной казни. Вот почему предлагаемый вашему вниманию сборник называется «Смертная казнь: за и против». Проблема «за и против» смертной казни возникла в умах человечества еще задолго до новой эры. До нас дошли свидетельства того, что этот вопрос впервые активно дебатировался уже в Древней Греции во время Пелопонесской войны, когда город Митилена, расположенный на острове Лесбосе, восстал против Афин и переметнулся на сторону противника. Разгневанные афиняне, захватив Митилену, решили жестоко наказать изменников и предать казни все мужское население города, а женщин и детей обратить в рабство.

Во время решения участи митиленцев на Народном собрании возник диспут и было высказано два противоположных мнения. Афинский демагог Клеон высказался за смертную казнь, приведя ряд веских доводов, в частности, он говорил: «Ведь спустя некоторое время гнев пострадавшего смягчается, и он менее строго карает обидчика, а наказание, непосредственно следующее за совершенным преступлением, ведет вернее всего к необходимому возмездию». Клеон призывал покарать митиленцев за восстание смертью .

Иного мнения придерживался афинянин Диодот. Вот фрагмент его выступления, запечатленный знаменитым греческим историком Фукидидом: «По своей натуре все люди склонны совершать недозволенные проступки как в частной, так и в общественной жизни, и никакой закон не удержит их от этого. Государства перепробовали всевозможные карательные меры, все время усиливая их, в надежде, что будут меньше страдать от деяний преступников. В древности кары даже за тягчайшие преступления, вероятно, были более мягкими, но со временем почти все наказания были заменены смертной казнью, так как законы постоянно нарушали. Однако и от этой меры преступления не уменьшились. Итак, следовало бы либо придумать еще более страшные кары, либо признать, что вообще никаким наказанием преступника не устрашить: то бедность, угнетая человека, внушает ему дерзкую отвагу, то избыток, в сочетании с высокомерием и самомнением возбуждает в нем стремление искать еще большего. Точно так же и в других житейских обстоятельствах, в каждом в отдельности, снова и снова с некоей неодолимой силой разжигаются в человеке слепые страсти и заставляют его рисковать.

Ко всему присоединяются увлечение и надежда: первое влечет человека вперед, внушая преступные замыслы, а вторая, следуя за ним, манит щедростью судьбы. И эти невидимые силы гораздо сильнее действуют на человека, чем зрелище страшных казней…

Одним словом, просто невозможно и глутй было бы предположить, что суровыми законами или другими средствами устрашения люди в силах удержать других людей от поступков, к которым они склонны по своей натуре»[2].

Я не случайно привел столь большую цитату, по всей вероятности сымпровизированную Фукидидом, ибо она свидетельствует о том, что уже 2500 лет тому назад подвергалась глубокому сомнению идея устрашающего воздействия смертной казни и эффективного ее воздействия на сокращение преступности.

В споре Клеона и Диодота победителем оказался последний — Народное собрание Афин проголосовало против казни мужской половины Митилены. К сожалению, это гуманное и разумное решение затерялось где–то в анналах истории и было просто–напросто забыто. Дальнейший ход истории дает нам бесчисленное множество примеров, когда гуманные соображения уступали место необузданной жестокости, превращающейся порой в кровавую расправу.

Русское дореволюционное законодательство

Несмотря на многие общие закономерности развития, присущие уголовно–правовым системам всех стран мира, каждая страна, каждый регион имеют и свои специфические особенности. Это целиком и полностью относится к истории развития различных видов уголовного наказания, в том числе и смертной казни в России.

Прообразом смертной казни, впрочем, как и других видов уголовного наказания в дого су дарственном обществе, являлась кровная месть.

«Происхождение уголовного права, — писал видный советский юрист Е. Б. Пашуканис, — связывается исторически с обычаем кровной мести. Несомненно, что генетически эти явления близки друг другу.

Но месть становится вполне местью только потому, что за ней следует вира и наказание, т. е. и здесь последующие этапы развития, как это часто наблюдается в истории человечества, объясняют намеки, заключающиеся в предыдущих формах. Если же подходить к тому же явлению с противоположного конца, мы не увидим в нем ничего, кроме борьбы за существование, т. е. чисто биологического факта»[3].

Из утверждения Е. Б. Пашуканиса следует, что кровная месть — это чисто биологическое явление. Думается, правильнее полагать, что кровная, месть представляет собой биосоциальное явление. Правильно отмечал А. С. Шляпочников, что биологизация кровной мести лишает нас возможности не только понять последующую замену ее в классовом обществе уголовным наказанием, качественно от нее отличающимся, но – и постепенное ограничение кровной мести уже в пределах родового строя — на стадии его разложения — принципом талиоца, то есть нанесением равного ущерба, и ее полную замену впоследствии системой выкупа. Причина этих изменений заключается не в абстрактной «природе» человека, а в изменении материальных условий существования родового общества по мере его развития[4].

С возникновением частной собственности, классов и государства кровная месть приобретает публично–правовой характер, метаморфируется в уголовное наказание и становится орудием в руках господствующих классов. Но если в условиях родового общества кровная месть могла осуществляться как отдельными членами рода, так и всем родом, то с возникновением судебной системы кровная месть реализуется только судом.

Кровная месть существовала и в Древней Руси, о чем свидетельствуют древнерусские летописи, но согласно Русской Правде круг родственников, имевших право кровной мести, был весьма ограничен. В этом памятнике русского права имело место сочетание публично–правового начала с частно–правовым. Это относилось и к кровной мести.

Русская Правда не знала смертной казни[5]. Известный русский криминалист и историк права профессор Н. П. Загоскин писал в 1892 году: «Смертная казнь чужда правовому мировоззрению русского народа, как чуждо ему суровое отношение к преступнику вообще. «Повинную голову меч не сечет», — говорит русская пословица. Русский народ из глубины веков унаследовал себе воззрение на преступление как на «грех», «прегрешение», «несчастье». «Несчастные», «несчастненькие» — так до сих пор называет наш народ присужденных к наказанию преступников, готовый поделиться с таким «несчастненьким» последним трудовым грош ем своим»[6].

Впервые в истории русского государства смертная казнь законодательно была закреплена в 1398 году в Двинской уставной грамоте, юридически оформившей вхождение Двинской земли в состав Московского государства. Двинская уставная грамота представляет собой один из важных памятников истории русского права, отражающий процесс образования централизованного русского государства и формирования сословно–представительной монархии. Составлен этот документ был великим князем московским Василием Дмитриевичем.

В ст. 5 Двинской уставной грамоты предусматривается назначение смертной казни только в одном случае — за кражу, совершенную в третий раз[7]. Законодатель, устанавливая это суровое наказание за трижды совершенную кражу, исходил из повышенной общественной опасности преступника и реального предположения о возможности совершения кражи и в четвертый раз. Введение смертной казни за многократную кражу является также показателем обострения классовой борьбы, связанной с процессом феодализации в России.

Небезынтересно заметить, что Двинская уставная грамота не устанавливает смертной казни за убийство.

«Применение смертной казни к виновным именно в повторных кражах, — отмечал русский дореволюционный криминалист С. К. Викторский, — к лихим людям, а не к иным преступникам, имело, кажется, еще одно печальное последствие: оно способствовало постепенному примирению населения со смертной казнью, до того времени противной его правосознанию»[8].

В литературе на протяжении длительного периода времени существует мнение, что появлением смертной казни российское законодательство обязано византийскому влиянию. Действительно, воздействие Византии на русскую жизнь в целом и на русское право в частности началось с принятия христианства на Руси. Однако, когда греческие епископы рекомендовали князю Владимиру заимствовать римско–византийскую карательную систему, включающую в себя смертную казнь, заявляя «достоит тебе, княже, каэнити разбойники», — князь Владимир отнесся к их совету с сомнением и неудовольствием. «Боюсь греха!» — отвечал им русский князь[9].

Византийские епископы стремились приобщить Русь к канонам Кормчей книги, где говорится о необходимости казни лиц, занимающихся разбоем. «Ты поставлен от бога на казнь злых людей», — доказывали епископы Владимиру. На какой–то период карательной практике того времени были известны случаи применения смертной казни за разбой, но смертная казнь не была воспринята русской действительностью, и Владимир отменил ее, перейдя к давно известной русскому законодательству системе денежных пеней.

Византийская уголовно–правовая система предусматривала смертную казнь за целый ряд преступлений. Так, 17 титул Частной распространенной эклоги — основного уголовно–правового акта Византийской империи того периода — предусматривал смертную казнь за оскорбление величества и заговор против императора или империи. Смертная казнь полагалась за насилие над посвященной богу девушкой или благочестиво живущей вдовой, замужней женщиной или собственной невестой. Эта же мера наказания применялась к разведчикам, подосланным врагами. Кроме того, смертная казнь назначалась за святотатство и вторжение в ночное время в алтарь с целью похищения священных подношений богу, а также за изготовление ядовитых веществ, убивающих людей[10]. Нетрудно заметить, что смертная казнь устанавливалась прежде всего за государственные и религиозные преступления.

В дальнейшем русское уголовное законодательство в определенной мере пойдет по пути византийского законодательства в части норм, предусматривающих смертную казнь.

Псковская судная грамота 1467 года значительно расширяет случаи применения смертной казни по сравнению с Двинской уставной грамотой.

Смертная казнь устанавливается здесь за: 1) воровство в церкви; 2) конокрадство; 3) государственную измену; 4) поджоги; 5) кражу, совершенную в посаде в третий раз. Судя по всему, Псковская грамота, устанавливая смертную казнь за перечисленные преступления, ставила задачу избавиться от наиболее опасных для общества элементов.

В этом законодательном акте ничего не говорится о смертной казни за убийство. Известный русский историк права И. Я. Беляев писал по данному поводу следующее: «судя по характеру Псковской грамоты, вообще не отличающейся снисходительностью к преступникам и осуждающей на смертную казнь святотатцев, конокрадов и вообще даже простых воров, уличенных в третьей краже, необходимо предположить, что за убийство по Псковской грамоте назначалась смертная казнь»[11].

Нас не может не интересовать вопрос: какие цели преследовала власть, устанавливая в указанных выше законах смертную казнь? Представляется, что на этой мере вплоть до конца XV века лежал отпечаток обычая кровной мести. Став официальным государственным установлением, смертная казнь преследовала прежде всего цель возмездия, а также неразрывно связанную с ним цель устрашения. Вместе с тем напрашивается мысль о том, что с образованием и развитием государственности на Руси верховная власть проявляла определенную заботу о жизни, собственности и правах имущих, а также и о своей собственной безопасности. Поэтому смертная казнь применялась также в целях безопасности всего общества и относительного спокойствия граждан. Государственная власть стремилась «…дать гражданам возможность жить более мирной жизнью, не боясь каждую минуту, что их блага пострадают не только от нападений на них со стороны злоумышляющих , но и от саморасправы, которая только тогда может сократиться и уничтожиться в своих проявлениях, когда люди проникнутся сознанием, что за них посягающим на их право отомстит, накажет «обидчиков» сама власть и что та же власть, с другой стороны, не попустит самоуправства и за него, в свою очередь, придется нести довольно чувствительную ответственность»[12].

В силу сохранности на Руси обычаев смертная казнь применялась и в случаях, не предусмотренных законами. Так Киевский князь Ростислав, прогневавшись на Григория Чудотворца, повелел связать ему руки, повесить на шею тяжелый камень и сбросить провинившегося в воду. Любопытно, что в период татаро–монгольского ига ханы выдавали русскому православному духовенству ярлыки, согласно которым священнослужители пользовались правом наказания смертью. Ярлык, выданный татарским ханом Менчу Темиром, давал право киевскому митрополиту Кириллу казнить за хулу православной веры, как и за всякое нарушение предоставленных духовенству привилегий. В 1230 году были подвергнуты сожжению за колдовство четыре волхва. В том же году были сожжены те, кто во время голода прибегал к людоедству.

Но среди представителей верховной власти были и противники смертной казни. Всем хорошо известна заповедь Владимира Мономаха, вошедшая в пословицу: «Не убивайте, не повелевайте убивать, даже если кто и будет повинен в чьей–либо смерти».

И тем не менее, к смертной казни прибегали многие правители Руси в XIII и XIV веках. Так, Дмитрий Донской в 1379 году подверг смертной казни боярина Вельяминова за измену, а в 1383 году был казнен Суржский гость Некомат. Еще в 1069 году во времена Русской Правды, не предусматривавшей смертной казни вообще, князь Изяслав, овладев Киевом, послал сына своего, который предал смертной казни 70 человек, участвовавших в изгнании Изяслава из Киева. Можно было привести много и других примеров, однако и этого представляется достаточным, чтобы прийти к выводу: смертная казнь применялась на Руси издавна как в случаях, предусмотренных законом, так и тогда, когда закон о ней умалчивал. На применение этой меры наказания имели право князья и вече Новгорода и Пскова в отношении лиц, представляющих определенную опасность. Во многих случаях применение смертной казни граничило с произволом отдельных правителей[13].

Распространению смертной казни на Руси в этот период способствовали в немалой степени татаро–монгольские завоеватели, чьи обычаи и писаные законы в довольно большом объеме предусматривали этот вид наказания.

Наметившаяся в первой половине XV века тенденция к расширению публичного характера уголовного наказания получила свое завершение в Судебнике 1497 года, принятом при Великом князе московском Иване III. Этот судебник расширил сферу применения смертной казни по сравнению с Двинской и Псковской грамотами.

Смертной казнью карались: разбой, убийство, кража (повторная), клевета, убийство своего господина, измена, святотатство (в частности, хищение церковного имущества), кража холопов (возможно, кража, сопряженная с убийством), поджог, государственные и религиозные преступления.

Судебник 1550 года, принятый при Иване IV, установил смертную казнь уже за многие преступления. Например, смертная казнь назначалась: а) за первую кражу, если вор пойман с поличным или в процессе пытки признается в содеянном; б) за вторую кражу и второе мошенничество, если преступник признается; в) за разбой, душегубство, ябедничество или иное «лихое дело», если преступник «ведомый лихой»; г) за убийство господина, государственную измену, церковную кражу, поджог, если преступник «ведомый лихой». При этом в Судебнике подчеркивалось, что за перечисленные преступления смертная казнь должна назначаться «без всякой пощады». Судебник пре — «усматривает два вида процесса, по которому должен быть судим обвиняемый: розыскной (инквизиционный) и состязательный. Если обвиняемый будет признан «лихим» человеком, следствие осуществляется органами сыска и преступника надо пытать, то есть вести дело по правилам розыскного инквизиционного процесса, а если он будет признан «добрым», то дело ведется по правилам состязательного процесса, то есть в судебном порядке. В целом оба судебника предусматривали смертную казнь в 12 случаях.

Судебник 1550 года был направлен на ликвидацию последствий боярского правления и дальнейшее развитие и укрепление экономических и политических позиций тех социальных групп, на которые опиралось правительство Ивана IV — дворян–помещиков, а также верхов посада.

Судебник 1550 года — документ классовой юстиции. По свидетельству Н. М. Карамзина, деяния, за которые крестьянина или мещанина вешали, для боярских детей влекли за собой помещение виновного в темницу или сечение батогами[14].

Расправляясь с неугодными ему боярами, Иван Грозный прибегал к смертным казням, которые приняли невиданный до этого на Руси размах. «Москва цепенела в страхе. Кровь лилася; в темницах, в монастырях стенали жертвы…» — писал Н. М. Карамзин[15].

Массовые казни осуществлялись в Москве на Лобном месте. К осужденным применялись чудовищные пытки, ставшие своего рода символом тирании царя Ивана. Казням подвергались бояре, подозреваемые в заговорах против царя. Их «виновность» устанавливалась на основе доносов, ложных показаний, а зачастую и в результате собственных признаний, выбитых путем тяжких пыток.

Из темниц на Лобное место приводились измученные жертвы тирана, оглашался приговор; помолясь Спасову образу на Спасских воротах, осужденный кланялся в четыре стороны и просил прощения, а затем шел на казнь. Здесь стояли виселицы и столбы, срубы для сжигания еретиков и колдунов. На Лобном месте закапывали заживо и землю женщин, виновных в супружеской измене; сажали на кол, колесовали и четвертовали. И все это происходило на глазах многотысячной толпы.

Ближайшие сподвижники царя, Малюта Скуратов и князь Черкасский, угождая царю, часто выступали в роли палачей и отсекали головы своим политическим противникам.

Народ, присутствуя на казнях, безмолвствовал, не протестовал. И это было хуже всего, ибо народ не только не возражал против чудовищных казней, но и, судя по всему, одобрял кровавые деяния царя. «И хотя этот бешеный зверь, Иван Грозный, превратил свое царствование в подлинную оргию жестокости, убийств и похоти; хотя он был столь же труслив, как и низок, и, подозревая повсюду заговоры против своей особы, засекал до смерти тысячи своих подданных и подвергал их, — писал С. М. Степняк–Кравчинский, — таким пыткам, что даже при чтении о них кровь стынет в жилах; хотя похотливый тиран насиловал жен и дочерей бояр, умерщвляя всех, кто смел высказывать малейшее недовольство; и хотя его мерзости продолжались ни мало ни много сорок лет без перерыва, — за все время его чудовищного царствования ни разу не раздался голос протеста, ни одна рука не поднялась для сопротивления или мести за позорные надругательства.

Жертвам Ивана IV иногда удавалось спастись бегством; но историки не обнаружили ни малейшего следа какого–нибудь заговора против него. И все же эти люди не были трусы. В большей части храбрые воины, славные своими подвигами на поле брани, они часто проявляли в камере пыток и на Лобном месте необычайные стойкость и мужество, редкую силу духа. Но вследствие привитых им воспитанием превратных воззрений сила духа служила лишь тому, чтобы превозмочь естественный порыв к мятежу и подавить возмущение, ибо униженная покорность царю была священным идеалом, незыблемым для них с ранней юности. Князь Репнин был посажен на кол, и, умирая медленной смертью в Жестоких мучениях, несчастный славил царя, своего государя и убийцу»[16].

Увы! Трагическая ирония истории такова, что многое в ней повторяется, — в иных социальных условиях и при ином политическом режиме… Невольно возникает поразительная ассоциация… Спустя четыре столетия выдающийся советский полководец И. Э. Якир, оклеветанный и приговоренный к смертной казни, в момент расстрела воскликнул: «Да здравствует Сталин!» Он также прославлял своего убийцу.

Однако не следует преувеличивать количества людей, казненных при Иване Грозном, как это делается иногда. Например, Г. 3. Анашкин без ссылки на источник утверждал, что, по словам летописца, при разгроме Новгородской вольницы опричниками было подвергнуто смертной казни до 60 тысяч человек[17]. Эти данные преувеличены в 20 раз.

Советский историк Р. Г. Скрынников на основании обстоятельного исследования предоставленного царю отчета руководителя опричников Малюты Скуратова о результатах карательной экспедиции в Новгород установил, что при разгроме новгородцев погибло примерно две или три тысячи человек. Всего в период массового террора опричнины было казнено около четырех тысяч человек[18].

Если сравнивать количество казней, совершаемых в России того периода, с количеством казней на Западе в XVI веке, то можно убедиться в том, что Европа своей жестокостью значительно опережала Россию. Например, в Германии при Карле V было казнено около 100 тысяч человек. Одному лишь судье фон Карпцов пришлось вынести около 20 тысяч смертных приговоров. В Англии при Генрихе VIII было повешено 70 тысяч упрямых нищих «при общей численности населения» 4,5 млн. человек. При Елизавете I в Англии было казнено 19 тысяч человек. Наместник испанского короля Филиппа II в Нидерландах герцог Альба казнил 18 тысяч человек[19].

На тот факт, что в России по сравнению со странами Западной Европы смертная казнь применяется значительно реже, обращал внимание австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн, дважды посетивший Россию в 1517 и 1526 годах. «Они (русские. — О. Ш.), — писал С. Герберштейн, — строго применяют меры правосудия против разбойников (praedones, Rauber). Поймав их, они первым делом разбивают им пятки, потом оставляют их на два–три дня в покое, чтобы пятки распухли, а затем разбитые и распухшие (пятки) велят терзать снова. Чтобы заставить преступников сознаться в грабеже и указать сообщников злодеяний, они не применяют никакого рода пыток[20]. Если призванный к допросу окажется достойным казни, то его вешают. Другие казни применяются ими к преступникам редко, разве что они совершили что–нибудь слишком ужасное.

Воровство редко карается смертью, даже за убийство казнят редко, если только оно не совершено с целью разбоя. Если же кто поймает вора с поличным и убьет его, то остается безнаказанным, но только при том условии, что он доставит убитого на государев двор и изложит дело, как оно было. (Даже скотоложцы и те не подвергаются смертной казни.)

Немногие из начальников имеют власть приговаривать к смертной казни. Из подданных никто не смеет пытать кого–либо. Большинство злодеев отвозится в Москву или другие главные города. Карают же виновных по большей части в зимнее время, ибо в летнее этому мешают дела военные»[21].

Смертная казнь была довольно широко представлена и подробно регламентирована в Уложении 1649 года, принятом при царе Алексее Михайловиче. Хотя по отношению к атому монарху многие историки применяли часто эпитет «тишайший», жестокие уголовные наказания, предусмотренные указанным законодательным актом, действовавшим почти два столетия, лишний раз подтверждают мудрость известной пословицы: «В тихом омуте черти водятся».

Уложение 1649 года представляло собой свод законов крепостнической России, отражавшик и закреплявших феодально–помещичьи отношения.

Система наказаний по своей жестокости вполне соответствовала эпохе развитого феодального общества в России. Смертная казнь являлась основным видом уголовного наказания и устанавливалась за очень многие преступления. Санкциями, предусматривающими смертную казнь, буквально пестрело Уложение. Из–за этой «пестроты» русские криминалисты, занимавшиеся исследованием смертной казни, не могли осуществить точный математический подсчет и установить, в скольких случаях и за какие преступления Уложение устанавливало смертную казнь. Так, дореволюционный криминалист профессор А. Ф. Кистяковский утверждал, что смертная казнь предусмотрена Уложением в 54 случаях[22], а другой видный отечественный криминалист профессор Н. Д. Сергеевский установил 64 случая[23]. Дело, разумеется, не в точном количественном подсчете статей, санкции которых предусматривали смертную казнь, а в выяснении характера тех преступлений, за которые она могла назначаться. Это прежде всего государственные преступления и преступления религиозные. Следует особо отметить, что не только убийство или покушение на убийство государя каралось смертной казнью, но и приготовление к такому деянию, и даже обнаружение умысла на лишение жизни царя влекло за собой смертную казнь. Смертной казнью карались также измена и бунт, поджог с целью измены, ложный донос о государственных преступлениях, приход скопом к царю и заговор против царя, ближних его людей, бояр, сокольничих, воевод. Выезд без разрешения царской власти в другое государство с целью измены царю, поджог царских грамот, подделка денег, недонесение об измене, хранение подложных царских грамот и даже обнажение оружия в присутствии царя карались смертной казнью.

Столь широкий круг государственных преступлений, виновные в совершении которых подвергались лишению жизни, объяснялся тем, что еще слишком свежо было воспоминание об ужасах смутного времени, а возрастание крестьянских волнений и бунтов заставляло представителей господствующего класса ввести систему мер устрашения, обеспечивающих его безопасность. Устрашительный элемент кары пронизывает весь этот законодательный акт. «Уложение 1649 года как бы видит в каждом члене общества действительного или предполагаемого «лихого человека» и спешит застращать его угрозой жестокой кары с тем, чтобы удержать от правонарушений»[24]. «К этому времени общество и власть стали говорить совсем, что называется, на разных языках и начали подозревать друг друга»[25], — отмечал С. К. Викторский.

Смертной казнью наказывались и религиозные преступления, т. е. преступления против церкви. К ним относились, например, богохульство и церковный мятеж. Тягчайшими религиозными преступлениями считались: учинение драки в церкви, сопровождающейся убийством, а также обращение в басурманскую веру путем насилия и обмана.

Смертью карались особо опасные преступления против личности и собственности: убийство, отравление, поджог, повторный разбой, укрывательство опасных преступников, изнасилование ратными людьми, мучительство, торговля табаком. По нашим подсчетам смертная казнь могла быть назначена за 63 преступления.

Уложение 1649 года предусматривало пять видов исполнения смертной казни. Однако правоприменительная практика не ограничивалась ими, а прибегала и к другим способам приведения в исполнение этой меры наказания. Смертная казнь подразделялась на обыкновенную, или простую, и квалифицированную. К обыкновенной относились: отсечение головы, повешение и утопление. К квалифицированной — сожжение, залитие горла металлом, четвертование, колесование, закапывание в землю по плечи, посажение на кол и др.

Смертная казнь через повешение придавала оттенок уничижения осужденного и применялась согласно Уложению к военным, перебежавшим к неприятелю («за измену ратных дел»). Утопление применялось, главным образом, в тех случаях, когда экзекуция производилась в широких масштабах. Этот вид исполнения смертной казни был известен и ранее. Так, в 1607 году по распоряжению царствовавшего тогда Василия Шуйского до четырех тысяч пленных мятежников каждую ночь выводили сотнями и убивали, ударяя дубиной по голове, а тела спускали под лед в реку Яузу. Сожжение заживо применялось к осужденным за религиозные преступления. Преступников сжигали или на обыкновенном "костре, или в деревянном срубе, иногда предварительно заключив в металлическую клетку. Как вид смертной казни сожжение практиковалось на Руси уже в XIII веке. Истоки этого изуверского наказания следует искать в византийском праве. Сожжение еретиков широко практиковалось испанской инквизицией. Во второй половине XVII века сожжение в России особенно часто применялось в отношении раскольников за их упорство к «старой вере». Жертвой сожжения был известный религиозный и общественный деятель — протопоп Аввакум. Этот вид смертной казни осуществлялся путем сожжения на медленном огне, что представляло собой постепенное копчение преступника. В 1701 году этот способ сожжения был применен к некому Гришке Талицкому и его соучастнику Савину за распространение возмутительных «тетрадей» (листовок) о Петре I. Обоих осужденных в течение восьми часов окуривали едким составом, от которого у них вылезли все волосы на голове и бороде и все тело медленно тлело, как воск. В конце концов их обезображенные тела были сожжены вместе с эшафотом[26].

На Руси, особенно при Иване Грозном, применялся и такой варварский способ смертной казни, как кипячение в масле, вине или воде. Иван Грозный казнил этим способом государственных изменников. Особенность этой лютой казни заключалась в том, что приговоренного сажали в котел, наполненный жидким веществом, вдевали его руки в специально вмонтированные в котел кольца и ставили котел на огонь, медленно подогревая жидкость. Такая казнь была сопряжена с невыразимыми муками.

К квалифицированному виду смертной казни относилось и залитие горла расплавленным свинцом. Применялся этот вид смертной казни исключительно к фальшивомонетчикам. В 1672 году этот вид смертной казни был заменен отсечением обеих ног и левой руки преступника.

Четвертование применялось за оскорбление государя, за покушение на его жизнь, иногда и за измену, а также за самозванство. Это была самая страшная казнь. Преступнику отрубали все четыре конечности, а затем голову. Этот способ казни применялся на Руси еще в XV веке. В первой половине XVII века был четвертован самозванец Анкудинов, выдававший себя за царя Василия Шуйского, когда тот был в польском плену. Четвертование было применено и к Степану Разину.

Колесование получило широкое распространение с введением Воинского устава Петра I. Вот как описывает порядок исполнения этого вида смертной казни профессор А. Ф. Кистяковский: «Способ колесования состоял в следующем: к эшафоту привязывали в горизонтальном положении андреевский крест, сделанный из двух бревен. На каждой из ветвей этого креста делали две выемки, расстоянием одна от другой на один фут. На этом кресте растягивали преступника так, чтобы лицом он обращен был к небу; каждая оконечность его лежала на одной из ветвей креста и в месте каждого сочленения он был привязан к кресту. Затем палач, вооруженный железным четверо–угольным ломом, наносил удары в часть члена между сочленением, которая как раз лежала над выемкою. Этим способом переламывали кости каждого члена в двух местах. Операция оканчивалась двумя или тремя ударами по животу и переламыванием станового хребта. Разломанного таким образом преступника клали на горизонтально поставленное колесо так, чтобы пятки сходились с заднею частью головы, и оставляли его в таком положении умирать»[27].

Такой квалифицированный вид смертной казни, как закопание («окопание») заживо в землю, назначался за убийство мужа. По свидетельству подьячего посольского приказа Г. К. Котошихина, осужденная за убийство мужа зарывалась живой в землю по плечи, с завязанными за спиной руками. В таком положении осужденная находилась до тех пор, пока не умирала от голода, холода и жажды. К ней приставлялась стража, которая должна была наблюдать, чтобы никто не давал закопанной в землю пищи и воды. Прохожим позволялось только бросать деньги, которые употреблялись на покупку ей гроба и свечей. Пока окопанная оставалась жива, к ней приходил духовник, который напутствовал ее и молился о спасении ее души при заженных свечах. Смерть осужденной при окопании наступала, как правило, на второй или третий день, а иногда на седьмой, восьмой или даже на двенадцатый. Был случай, когда осужденная к смертной казни путем закопания скончалась только на тридцать первый день[28].

В романе С. Чапыгина «Степан Разин» описывается этот варварский мучительный способ исполнения смертной казни. Он применялся вплоть до середины XVIII века.

И, наконец, последним квалифицированным видом смертной казни являлось посажение на кол, которое применялось, как и четвертование, преимущественно к бунт товщикам и «воровским изменникам». В 1614 году на кол публично был посажен сообщник Марины Мнишек Заруцкий. Этот вид казни был исключителен по своей мучительности: от тяжести тела казнимого кол медленно проникал во внутренности его и выходил наружу из груди или между лопатками. Иногда с целью усугубить мучения на колу делалась, невдалеке от его острого конца, особая перекладина, которая задерживала спускание по колу тела и тем самым на день или даже на два замедляла смерть, оставляя казненного в адских страданиях; иногда во время сидения преступника на колу производился последний допрос, а священник давал напутствие[29].

Уложение 1649 года, закрепляя смертную казнь, в целом ряде случаев не указывало ее вида; это свидетельствует о том, что в XVII веке не придавалось серьезного значения индивидуализации вины и наказания. В многочисленных исследованиях о смертной казни в России обращается внимание на тот факт, что приговоренные к смертной казни получали духовное напутствие. По Уложению, им давали шесть недель для покаяния, после чего они допускались к причастию. Казнь осуществлялась на третий день после причастия. Осужденному к смертной казни приговор зачитывался публично. К месту казни он шел с зажженной восковой свечой. По праздникам и в дни поминания царских особ не казнили.

«Не довольствуясь ужасами этих разнообразных видов смертной казни, практика еще усугубляла их квалификацией, стремясь придать им как можно более устрашительный характер. Самую экзекуцию обставляли возможно большею гласностью и публичностью, устраивая торжественные процессии к месту казни, а трупы или части тела казненных выставлялись на месте казни с тем, чтобы вид казненных производил на прохожих устрашительное впечатление. Иногда казненные подолгу оставлялись на виселицах, на колу или на колесе; при четвертовании отрубленные члены выставлялись в разных концах города или прибивались к деревьям, по дорогам, а голова казненного водружалась в публичном месте воткнутою на кол»[30].

Трудно точно установить число казненных в России во второй половине XVII и в первой половине XVIII века. Так, на протяжении трех месяцев после подавления восстания Степана Разина «наводили порядок» карательные экспедиции. Всех уличенных в сколько–нибудь отдаленном участии в восстании немедленно вешали, четвертовали, колесовали, сажали на кол и т. д. Только в одном Арзамасском уезде было казнено свыше 10 тысяч человек.

По свидетельству современников, при Алексее Михайловиче было казнено в течение нескольких лет 7000 человек, причем бывали случаи, когда число казней в один день достигали 150. При Петре I число казненных считали сотнями, и бывали случаи, когда в течение месяца подвергали казни более 1000 человек. В 1698 году только за один месяц было казнено 1166 человек.

Удивительно, что ужасы повешения, колесования, четвертования и другие изуверские способы смертной казни нисколько не возмущали общественное мнение, не противоречили правосознанию масс. Ужасы смертной казни не производили какого–либо потрясающего впечатления, не вызывали протеста и отвращения, писал русский дореволюционный криминалист профессор Андрей Антонович Пионтковский, на палача не смотрели с презрением. Его роль как исполнителя закона признавалась почетной, и бывали случаи, когда в качестве палачей выступали лица из «общества», занимающие то или иное видное служебное положение, даже сам Петр не чуждался этой роли и, как известно, собственноручно отсек головы у пяти стрельцов[31].

Законодательство эпохи Петра I чаще обращается к смертной казни по сравнению с Уложением 1649 года. Воинские артикулы Петра I и другие многочисленные уголовно–правовые акты этого периода насчитывают применение смертной казни в 123 случаях[32]. Цель этой кары состояла в устрашении, а вся карательная система петровской эпохи была в целом «устрашительной». «Сколько бы голов ни приходилось снять с плеч, кому бы ни принадлежали эти головы, — писал профессор Н. Д. Сергеевский, — они должны были свалиться без всяких рассуждений, на страх другим, ради истребления враждебных государственному порядку сил»[33].

Сами осужденные к смертной казни и все общественное мнение были проникнуты сознанием того, что казни совершаются во имя устрашения. Например, во время одной из казней взбунтовавшихся стрельцов стрелец Оброська Петров «…ибо к той казни шедши, дерзновенно при своем прощении перед всем народом голос его со слезами о тех воровских своих винах чистое покаяние свое приносил, объяви подлинно, что поистине он такой поносной смерти достоин, и чтобы другие, на его смерть смотря, явно казнились, и перед от такого погибельного случая и от действия себя оберегали». Помимо преступлений, за которые предусматривалась смертная казнь Уложением 1649 года, а оно продолжало действовать и в петровскую эпоху, смертная казнь назначалась еще за 13 видов: измена, богохульство, идолопоклонничество, чародейство, чернокнижество, святотатство, сопротивление начальству, раздирание и вычерненне указов, препятствование исполнению казни, неправосудие, лихоимство, лжеприсягу, расхищение, подлог, поединок, изнасилование, мужеложство, блуд, разбой, грабеж, похищение денег из кошелька и др.

Введение смертной казни за отдельные преступления обосновывалось государственными интересами. Когда Петр I начал строительство флота, столь необходимого для укрепления могущества России и способного «прорубить окно в Европу», он обратил свои заботы на сохранение леса, который нужен был для кораблестроения. В этих целях 19 ноября 1703 года был издан указ, запрещающий в определенных местностях рубку леса. За порубку же дубового леса виновные карались смертной казнью. (Следует, однако, отметить, что на практике смертная казнь за порубку леса практически не применялась.)

В эпоху Петра I широко применялась смертная казнь по жребию. Так, за драку на спорных землях двадцатого по жребию убивали.

Такое обилие санкций в законодательстве Петра 1, предусматривающих смертную казнь, наводит на мысль о чрезмерной жестокости этих законов. Однако жестокость петровского законодательства «это — не бесцельная жестокость, практикуемая всегда и во чтобы то ни стало, это сознательная политика, проводимая во имя охраны государственного порядка. Правда, этому порядку приносилось в жертву все; его интересы нередко совершенно заглушали интересы личности, нравственности и прочее, откуда, на наш взгляд, и вытекало потом так много болезненных последствий для правильного роста нашего общественного развития», — писал крупный исследователь законодательства петровской эпохи профессор А. Н. Филиппов[34].

Петр I, вошедший в историю как великий преобразователь России, боролся с варварством варварскими же методами. Огромные успехи были достигнуты путем жесточайшего угнетения народа. Петр I и его сподвижники были убеждены в целесообразности жесточайших наказаний для коренных преобразований России. Так, Петр I в приложении к письму от 12 апреля 1708 года, давая указания Долгорукому, писал, что ему следует «самому ж ходить по тем городкам и деревням, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колеса и колья (колесовать и сажать на кол. —О. Ш.),дабы тем удобнее оторвать охоту к приставанию… к воровству людей, ибо сия сарынь, кроме жесточи, не может унята быть»[35]. Таким образом, деспотичность Петра проявлялась в том, что он «…кровью заставлял расплачиваться тех, кто оказывал непослушание»[36].

И все же смертная казнь в эту эпоху применялась значительно реже, чем предусматривалась в законодательстве, зачастую она заменялась другими наказаниями, за многие виды преступлений вообще не применялась. Последнее обстоятельство лишний раз свидетельствует о том, что в петровскую эпоху идея устрашения достигла своего апогея.

Человек в этот период был целиком порабощен государством. В нем не видели личность, обладающую честью, достоинством и рядом других социальных ценностей, требующих охраны со стороны государства и закона. Человек рассматривался лишь как материал, «который может быть годен государству для достижения его целей и который поэтому заслуживает государственной защиты, но который одновременно, а именно при впадении человека в преступление, теряет для государства всякую цену, и с которым оно вольно поступать, как ему заблагорассудится»[37].

Какие же способы приведения в исполнение смертной казни преобладали в петровскую эпоху?

Воинский артикул определял способ исполнения смертной казни в 56 случаях, а в остальных не указывал его, предоставляя усмотрению суда.

Артикул предусматривал три вида смертной казни — аркебузирование, или расстрел, обезглавливание и повешение.

Аркебузирование введено было только для военнослужащих. Этот способ смертной казни лишен признаков опозорения и не покрывал бесчестием имя расстрелянного. Применялся в 7 случаях.

Обезглавливание осуществлялось на плахе или на бревне мечом, а не топором, как это делалось до Петра I. Обезглавливание указано в 11 случаях. По свидетельству современников, во время казни стрельцов в Москве на Лобном месте Петр в нескольких случаях сам выполнял функции палача.

Повешение предусматривалось Воинским артикулом в 25 случаях. Оно являлось одним из древнейших способов применения смертной казни в России. К повешению прибегали на Руси еще задолго до того, как упоминание о смертной казни появилось в законе. Повешение, или вершение, представляло собой самый позорный вид смертной казни. Об этом способе говорилось и в Уложении 1649 года, и во многих последующих законодательных актах. В литературе можно встретить такое выражение: «Виселица была символом феодальной карательной системы». И, по сути дела, это действительно так.

Виселица устраивалась в виде двух столбов, соединенных вверху перекладиной, или в виде букв «Г» и «Т». Иногда сооружались большие и длинные виселицы, на них вешали одновременно несколько осужденных; пользовались также деревьями, на которых вешали по дорогам разбойников.

Наконец, бывали случаи повешения на плавучих виселицах–плотах, пущенных по течению больших рек. К повешению прибегали чаще, чем оно предусматривалось в законе, к нему обращались при подавлении бунтов, восстаний и крестьянских волнений, а также в случаях, когда хотели устрашить толпу видом повешенных, трупы которых долгое время оставались на виселицах.

Исключительной жестокостью характеризовалось уголовное законодательство периода царствования Анны Ивановны (1730— 1740) и временщика Бирона. Вот как описывает этот период русский историк В. О. Ключевский: «Казнями и крепостями изводили самых видных русских вельмож Голицыных и целое гнездо Долгоруких. Тайная розыскная канцелярия, возродившаяся из закрытого при Петре II Преображенского приказа, работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность; шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все казавшиеся опасными или неудобными подвергались изъятию из общества, не исключая и архиереев; одного священника даже посадили на кол. Ссылали массами, и ссылка получила утонченно жестокую разработку»[38].

Система наказаний включала в себя смертную казнь в виде отрубания головы, повешения, колесования, сажания на кол и сожжения; политическую смерть, кнуты, плети, батоги, шпицрутены; ссылку на галеры; каторжные работы; ссылку на поселение в Сибирь и другие места.

Смертная казнь считалась лучшим средством для достижения порядка и справедливости. По рекомендации представителей церкви она могла применяться к лицу, достигшему двенадцатилетнего возраста.

К существовавшим ранее способам применения смертной казни прибавилось еще подвешение на крюк за ребро, при котором железным крюком протыкали бок преступника с таким расчетом, чтобы крюк захватил ребро: казнимый должен был висеть боком со свешенными вниз руками, головою и ногами[39].

25 ноября 1741 года на русский престол взошла дочь Петра I Елизавета.

Известный историк второй половины XVIII века князь М. М. Щербатов утверждал, что Елизавета Петровна, отличавшаяся особенной набожностью, «идучи на свержение с престола Иоанна Антоновича, где крайняя ей опасность представлялась», усердно молилась перед этим богу, и дала обет во все свое царствование, если ей удастся взойти на престол, никого не лишать жизни.

Современники то же самое рассказывали в начале XVII века и про царя Бориса Годунова: говорили, будто Годунов при восшествии своем на престол торжественно обещал в течение пяти лет не утверждать ни одного смертного приговора[40].

Однако Елизавета Петровна только в 1744 году в опубликованном 7 мая сенатском указе предписала прекратить на территории России экзекуции над осужденными к смертной казни, заменив эту меру другими видами наказания. «Усмотрено в Правительствующем сенате, — говорится в этом указе, — что в губерниях и в провинциях, и в городах, також и в войске и в прочих местах Российской империи смертные казни и политическую смерть чинят не по надлежащим винам, а другим и безвинно». В силу этого указ повелевал для лучшего рассмотрения присылать в Сенат «обстоятельные перечневые выписки» из всех дел, по которым состоялись смертные приговоры, и до получения из Сената соответствующих указов в исполнение этих приговоров не приводить, руководствуясь тем же правилом и в «будущее время». Из смысла этого документа вытекает, что смертная казнь не была отменена при Елизавете, но было приостановлено действие этого вида наказания — впредь «до указа».

Приостановление исполнения приговора к смертной казни до особого указа Сената привело к тому, что тюрьмы оказались переполнены людьми, осужденными к этому суровому виду наказания. И только через десять лет, 30 сентября 1754 года, издается указ, в котором подтверждается, что «приговоренным к смертной казни смертной экзекуции до рассмотрения и точного о них указа не чинить», а для того, чтобы осужденные не оставались безнаказанными, — предписывается ссылать их в Рочервик и в иные места, подвергать жестокому наказанию кнутом, рвать ноздри и клеймить словом «вор».

Весь гуманизм и добрые пожелания Елизаветы лопались как мыльные пузыри в результате замены смертной казни «жестоким наказанием кнутом». По ироническому и довольно меткому замечанию князя М. М. Щербатова: «кнут палача — горше четвертования», ибо наказание кнутом обрекало осужденного на медленную и мучительную смерть.

В 1754 году была создана седьмая по счету, начиная с конца XVII века, кодификационная комиссия, в задачу которой входило составление проекта нового уложения. В апреле 1755 года комиссия направила в сенат две части проекта: «судную» и «криминальную».

Сенат одобрил обе части проекта и представил их на утверждение императрице. Однако Елизавета Петровна их не утвердила. Ее смущала опять–таки смертная казнь, изобиловавшая в криминальной части проекта. Кроме обыкновенных видов смертной казни — отсечения головы и повешения, в проекте фигурировали сожжение, колесование, залитие горла раскаленным металлом, повешение за ребро и, наконец, неведомая ранее русскому уголовному законодательству — разорванце на части пятью лошадьми, назначаемое за тяжкие политические преступления. Смертная казнь по проекту могла назначаться даже за кражу на сумму свыше 40 рублей и за любую кражу, совершенную в третий раз. Указы Сената от 25 мая и 18 июня 1753 года предписывали заменять смертную казнь другими наказаниями — вечной ссылкой на каторжные работы после публичного наказания кнутом и клеймения. Практически смертная казнь сохранялась только за государственные, воинские и карантинные преступления.

Таким образом, несмотря на все попытки Елизаветы отменить смертную казнь, ее благие намерения в решении этого вопроса привели лишь к формальному исключению смертной казни, ибо она оставалась в замаскированном виде — в форме засечения кнутом, плетьми, батогами, розгами.

Гуманные побуждения русской императрицы не нашли поддержки ни у дворянства, ни у представителей тогдашней чиновничье–бюрократической системы. Напротив, вызвали определенное противодействие воплощению идеи об отмене смертной казни. Да и сама императрица не была последовательна в реализации своего замысла, ибо проводимая ею линия на отмену смертной казни характеризовалась известной двойственностью. Об этом свидетельствуют сопоставление и анализ ряда изданных по ее велению законодательных актов. С одной стороны, она считала необходимым сохранение смертной казни для устрашения разбойников, а с другой — довольно четко выражала отвращение к смертным казням и приостанавливала их.

В эпоху царствования Екатерины II появляются новые идеи как о наказании вообще, так и о смертной казни в частности. Эти идеи получили воплощение в екатерининском Наказе 1767 года. Он представлял собой концентрированное выражение идей «просвещенного абсолютизма». Создавая это произведение, Екатерина как бы отдавала пиетет Д’Аламберу, Вольтеру, Дидро и Монтескье, широко используя произведения западноевропейских просветителей. Не разделяя атеистические идеи просветителей, императрица уже в самом начале помещает обращение к богу. В нашу задачу не входит анализ этого труда Екатерины II, но поскольку в нем ряд статей посвящен проблемам смертной казни, то именно под этим углом зрения мы его кратко рассмотрим. Следует отметить, что Наказ не имел практического значения, ибо ему не была придана сила законодательного акта. В этом произведении, являющемся важным историческим документом второй половины XVIII века, было выражено философско–этическое, политическое и правовое кредо Екатерины II.

В Наказе по вопросам уголовного наказания воспроизведены многие идеи и положения Вольтера, Монтескье и Беккариа. Наказ был направлен на отзыв Дидро и Вольтеру.

Екатерина проводит мысль о необходимости соответствия наказания преступлению и о назначении различных наказаний за различные преступления. Наказание должно быть «скорое, потребное для общества, умеренное сколь можно при данных обстоятельствах, уравненное с преступлением и точно показанное в законах».

Цель наказания, по мнению Екатерины, состоит не в том, «чтоб мучить тварь чувствами одаренную; они на тот конец предписаны, чтоб воспрепятствовать виноватому, дабы он впредь не мог вредить обществу, и чтобы отвратить граждан от соделания подобных преступлений». Несколько статей Наказа посвящено и смертной казни. Екатерина ставит вопрос в такой плоскости: «смертная казнь полезна ли и нужна ли в обществе для сохранения безопасности и доброго порядка?»

А в следующей статье дает ответ на этот вопрос, вполне ясный и определенный. «Опыты свидетельствуют, что частое употребление казней никогда людей не сделало лучшими: чего для если Я докажу, что в обыкновенном состоянии общества смерть гражданина ни полезна, ни нужна, то Я преодолею восстающих против человечества. Я здесь говорю: в обыкновенном общества состоянии: ибо смерть гражданина может в одном только случае быть потребна, сиречь, когда он лишен будучи вольности, имеет способ и силу могучую возмутить народное спокойство. Случай сей не может нигде иметь места, кроме когда народ теряет, или возвращает свою вольность, или во время безначалия, когда самые беспорядки заступают место законов. А при спокойном царствовании законов и под образом правления соединенными всего народа желаниями утвержденным, в государстве противу внешних неприятелей защищенном, и внутри поддерживаемом крепкими подпорами, то есть силою своею и вкоренившимся мнением во гражданах, где вся власть в руках Самодержца: в таком государстве не может в том быть никакой нужды, чтоб отнимати жизнь у гражданина. Двадцать лет государствования Императрицы Елизаветы Петровны подают отцам народов пример к подражанию изящнейший, нежели самые блистательные завоевания». А в следующей статье говорится: «не чрезмерная жестокость и разрушение бытия человеческого производит великое действие в сердцах граждан, но непрерывное продолжение наказания». И наконец: «Смерть злодея слабее может воздержать беззакония, нежели долговременный и непрерывно пребывающий пример человека, лишенного своей свободы для того, чтобы наградить работою своею чрезо всю его жизнь продолжающеюся вред им сделанный обществу. Ужас, причиняемый воображением смерти, может быть гораздо силен, по забвению в человеке природному оной противустоять не может. Правило общее: впечатления во человеческой душе стремительные и насильственные тревожат сердце и поражают, но действия их долго в памяти не остаются. Чтобы наказание было сходно с правосудием, то не должно тому иметь большего степени напряжения как только, чтоб оно было довольно к отвращению людей от преступления. Итак, я смело утверждаю, что нет человека, который бы хотя мало подумавши, мог положити в равновесии, с одной стороны преступление, какие бы оно выгоды не обещало; а с другой всецело и со жизнию кончающееся лишение вольности»[41].

Из этих положений Наказа становится очевидным, что хотя Екатерина II была противницей смертной казни, однако допускала возможность ее применения в двух случаях: 1) если преступник, не будучи казнен, сможет и из места своего заключения «возмутить народное спокойствие»; 2) если «самые беспорядки заступают место законов», что бывает только во время «безначалия». Но если смертная казнь по Наказу принципиально допустима и может применяться во время беспорядков или во время «безначалия», то тем самым, как справедливо отмечал профессор Б. С. Ошерович, «открывался большой простор для ее применения, ибо при желании самые скромные требования народа, предъявляемые царским властям, могли быть признаны выражением безначалия и беспорядка»[42].

К вышеизложенному следует добавить, что в одной из статей Наказа, развивая свои соображения о смертной казни, Екатерина заявляет, что «гражданин бывает достоин смерти, когда он нарушает безопасность даже до того, что отнял у кого жизнь, или предпринял отнять». Другими словами, наказание смертной казнью рассматривается ею как «обратное воздаяние».

И, завершая свои рассуждения о смертной казни, Екатерина неожиданно заявляет, что «смертная казнь есть некоторое лекарство больного общества». Данное положение никак не согласуется со всеми предыдущими положениями Наказа о смертной казни.

Таким образом, в Наказе наличествует определенная двойственность в оценке смертной казни. И эта двойственность позволяет увидеть, что автор таких идей о смертной казни в своей практической деятельности окажется далеко не на высоте гуманности и высшей целесообразности, а «его дела, при первом же удобном случае, разойдутся со словом против смертной казни и будут скорее сочетаться с другим, хотя кратким, но более соответствующим природе автора»[43].

Прогрессивные и гуманные идеи Наказа не повлияли на законодательство о смертной казни и практику ее применения в этот период.

Например, 17 августа 1764 года Екатерина издала Манифест о казни путем четвертования подпоручика Смоленского пехотного полка Василия Мировича, организовавшего вместе с другими офицерами заговор в целях освобождения из Шлиссельбургской крепости заточенного в ней слабоумного царевича Ивана Антоновича (сына императрицы Анны Леопольдовны) и провозглашения его императором[44]. А 13 февраля 1766 года в изданной по указанию Екатерины Инструкции землемерам прямо указывалось на применение смертной казни за ряд преступных деяний с выводом дел о них из общей подсудности и передачей в военные суды.

После волнений заводских крестьян русская императрица — «поборница гуманности» — предлагала жалующихся на заводчиков «драть в Москве на разных площадях в торговый день плетьми с барабанным боем».

Когда читаешь о казнях, которым были подвергнуты Емельян Пугачев и его сподвижники, то трудно поверить, что они имели место после опубликования Наказа. В Указе от 10 января 1775 года было сказано: «Пугачеву учинить смертную казнь, четвертовать, голову взоткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь… Перфирьева… четвертовать в Москве, Чике, он же и Зарубин… отсечь голову, и взоткнуть ее на кол для всенародного зрелища, а труп его сжечь с эшафотом купно».

Живым и ярким свидетельство казни Емельяна Пугачева в Москве на Болотной площади являются дошедшие до нас воспоминания Андрея Болотова, присутствовавшего при казни. Привожу их полностью.

«Нам с господином Обуховым удалось, протеснившись сквозь толпу господ пробраться к самому эшафоту и стать от него не более как сажени на три, и с самой той восточной стороны, оного, где Пугачев должен был на эшафоте стоять для выслушивания читаемого ему сенатского приговора и сентенции (судебного приговора. — О. Ш.).

Итак, имели мы наивыгоднейшее и самое лучшее место для смотрения: и покуда его довезли, и довольно времени для обозрения эшафота и всего окружающего оный довольно еще просторного порожнего внутри круга. Эшафот воздвигнут был посреди оного, четверосторонний, вышиною аршин четырех и обитый снаружи со всех сторон тесом и с довольно просторным наверху помостом, окруженным баллюстрадом. Вход на него сделан был только с одной стороны по лестнице. Посреди самого сего помоста воздвигнут был столб, с воздетым на него колесом, а на конце утвержденным на него железною острою спицею. Вокруг эшафота сего в расстоянии сажен на двадцать поставлено было кругом и со всех сторон несколько виселиц, не выше также аршин четырех или еще ниже, и с висящими на них петлями и приставленными лесенками. Мы увидели подле каждой из них приготовленных уже палачей и самых узников, назначенных для казни, держимых тут стражами. А таким же образом лежали некоторые и другие из их злодейского общества, скованные, при подножии самого эшафота.

Не успела колесница подъехать с злодеем к эшафоту, как схватили его с ней и взведя по лестнице на верх оного, поставили на краю восточного его бока, против самых нас. В один миг наполнился тогда помост множеством палачей, узников и к ним приставов, ибо все наилучшие его наперсники и друзья долженствовали жизнь свою кончить вместе с ним на эшафоте, почему и приготовлены уже были на всех углах и сторонах оного плахи с топорами.

Подле самого же Емельки Пугачева явился тотчас секретарь, с сенатским определением в руках, а перед ним, внизу и подле самых нас, на лошади верхом, бывший тогда обер–полицмейстер г. Архаров. Как скоро все установилось, то и началось чтение сентенции… Но нас занимало не столько слушание читаемого, как самое зрение на осужденного злодея… Он стоял в длинном нагольном овчинном тулупе, почти в онемении и сам вне себя и только что крестился и молился. Вид и образ его показался мне совсем не соответствующим таким деяниям, какие производил сей изверг. Он походил не столько на зверообразного какого–нибудь лютого разбойника, как на какого–либо маркитантщика (торговца в харчевне, в трактире или торговца, следующего в походе за войском. — О. Ш.) или. харчевника плюгавого. Бородка небольшая, волосы всклокоченные и весь вид ничего незначущий и столь мало похожий на покойного императора Петра третьего, которого случалось мне так много раз и так близко видать, что я, смотря на него, сам себе несколько раз в мыслях говорил: — Боже мой! До какого ослепления могла дойтить наша глупая и легковерная чернь, и как можно было сквернавца сего почесть Петром третьим!

Между тем, как ни пристально мы на него смотрели, однако успели оглянуться и назад на стоящие вокруг эшафота виселицы. На них увидели мы всех осужденных к смерти, взведенных на лестницы с надетыми на головы их тюриками[45]и с возложенными на шеи их уже петлями, а палачей, державших их и готовых при первом знаке столкнуть их с лестниц. И как назначено было им в одну секунду умереть с своим начальником, то по самому тому и не могли мы видеть самое произведение их казни, которую, как думаю, и никто не видал, ибо всех глаза устремлены были на эшафот и на Пугачева.

Как скоро окончили чтение, то тотчас сдернули с осужденного на смерть злодея его тулуп и все с него платье, и стали класть на плаху для обрубания, в силу сентенции, наперед у него рук и ног, а потом и головы. Были многие в народе, которые думали, что не впоследствует ли милостивого указа и ему прощения, и бездельники того желали, а все добрые того опасались. Но опасение сие было напрасное: преступление его было не так мало, чтобы достоин он был какого помилования; к тому ж и императрица не хотела сама и мешаться в это дело, а предала оное в полное и самовластное решение сената; итак, должен он был неотменно получить достойную мзду за все его злодейства.

Со всем тем произошло при казни его нечто странное и неожиданное, и вместо того, чтоб, в силу сентенции, наперед его четвертовать и отрубить ему руки и ноги, палач вдруг отрубил ему прежде всего голову, и богу уже известно, каким образом это сделалось: не то палач был к тому от злодеев подкуплен, чтоб он не дал ему долго мучиться, не то произошло от действительной ошибки и смятения палача, никогда еще в жизнь своей смертной казни не производившего; но как бы то ни было, но мы услышали только, что стоявший там подле самого его какой–то чиновник вдруг на палача с сердцем закричал:

— Ах сукин сын! Что ты это сделал?

И потом: — Ну, скорее — руки и ноги.

В самый тот момент пошла стукотня и на прочих плахах и вмиг после того очутилась голова Пугачева, взоткнутая на железную спицу на верху столба, а отрубленные его члены и кровавый труп, лежащий на колесе. А в самую ту ж минуту столкнуты были с лестниц и все висельники, так что мы, оглянувшись, увидели их всех висящими и лестницы отнятые прочь. Превеликий гул от аханья и многого восклицания раздался тогда по всему несчетному множеству народа, смотревшего на сие редкое и необыкновенное зрелище.

Сим образом совершилась сия казнь и кончилось сие кровавое и странное позорище.

Надлежало потом все части трупа сего изверга развозить по разным частям города и там сожигать их на местах назначенных, а потом прах рассевать по воздуху»[46].

В воспоминаниях А. Болотова, не преисполненных сочувствия к Пугачеву, имеется один существенный пробел: ничего не сказано об обращении Пугачева перед самой казнью с эшафота к народу, заполонившему Болотную площадь. Этот пробел восполняется свидетельством другого очевидца казни — И. И. Дмитриева: «По прочтении манифеста, — читаем мы у этого автора, — духовник сказал несколько слов и сошел с эшафота. Читавший манифест последовал за ним. Тогда Пугачев сделал с крестным знаменем несколько земных поклонов, обратись к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом: кланялся во все стороны, говорил прерывающимся голосом: «Прости, народ православный, отпусти, в чем я согрубил перед тобою, прости народ православный».

При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтана. Тогда он всплеснул руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе»[47].

И все это происходило в эпоху Екатерины II спустя 10 лет после опубликования Наказа.

Как будто не было и приостановления действия смертной казни, введенного Елизаветой Петровной. Все это воскрешало мрачную эпоху многочисленных смертных казней при Алексее Михайловиче и Петре I.

При подавлении пугачевского восстания граф Никита Панин предлагал на виселицах и колесах «казнить злодеев и преступников подлого состояния, не останавливаясь за изданными о удержании над преступниками смертной казни Всемилостивейшими Указами».

Таким образом, у Екатерины слова резко расходились с делом; стремление казаться в глазах передовой мировой общественности прогрессивной и гуманной правительницей, заигрывание с Вольтером и Дидро находилось в резком противоречии с условиями русской действительности второй половины XVIII века, характеризующейся усилением крепостнического гнета и нещадной эксплуатацией народа.

И тем не менее, идеи, высказанные в Наказе, имели широкий общественный резонанс и получили распространение в передовых слоях России той эпохи. Если реакционные круги русского общества, дворянство и чиновничье–бюрократический аппарат не восприняли идей Наказа и не собирались вносить изменения в уголовное законодательство на его основе, то основные прогрессивные положения этого документа оказали огромное влияние на формирование новых уголовно–правовых взглядов целого ряда поколений.

Справедливости ради следует отметить, что вся жестокость уголовных наказаний в русском государстве в XVII и XVIII веках не идет ни в какое сравнение с жестокостями испанской инквизиции, ужасами «Каролины» и прочими изощренными формами мучительных наказаний, предусмотренных уголовным законодательством средневековых государств Западной Европы. Профессор Н. Д. Сергеевский справедливо отмечал: «грубы и жестоки были формы смертной казни в России, но до такого разнообразия и утонченности способов лишения жизни преступников, до таких сложных приспособлений к увеличению страдания преступника, какие мы находим в Западной Европе, наше отечество никогда не доходило»[48].

Во второй половине XVIII века в русском уголовном законодательстве наблюдается тенденция к сокращению смертной казни, а на практике — к ограничению ее применения.

Если в XVII и первой половине XVIII века система наказаний соответствовала существовавшим феодально–крепостническим отношениям и не вызывала протеста даже со стороны многих прогрессивных мыслителей эпохи, то во второй половине XVIII века картина резко меняется. «Прогрессивность тех или иных взглядов по вопросам уголовного права, — писал профессор М. Д. Шаргородский, — определялась в этот период отношением к телесным и членовредительским наказаниям, отношением к требованиям отмены или ограничения применения смертной казни и уничтожения различных наказаний для разных сословий. Эти специальные требования неизбежно соединялись с общеполитическим требованием отмены крепостного права»[49].

Передовые русские мыслители рассматриваемого периода находились под воздействием прогрессивных идей западноевропейских просветителей XVIII века. Развивая их учение, они старались преломить его под углом зрения российской действительности, исходя из экономических и политических условий России.

Первым русским профессором–юристом, в чьих трудах получили выражение политико–правовые взгляды просветителей второй половины XVIII века, был С. Е. Десницкий (1740 — 1789). Среди его многочисленных работ далеко не последнее место занимает книга «Слово о причинах смертных казней по делам криминальным» (М., 1770).

В ней он выступает ярым противником смертной казни и весьма аргументированно утверждает, что «…нет в свете кроме смертоубийства иного греха, который бы в чувствовании непристрастных и посторонних зрителей заслуживал смертного наказания». Ярым противником смертной казни был и А. Н. Радищев. В «Проекте для разделения Уложения Российского» он указывал: «аксиомою поставить можно, что казнь смертная совсем не нужна (разве из сожаления и по выбору преступника), что всякая жестокость и уродование не достигают в наказании своей цели»[50]. В книге «Житие Федора Васильевича Ушакова» А. Н. Радищев утверждал, что «…смертное наказание не может быть ни полезно, .ни нужно в государстве»[51], а в трактате «О человеке» содержится обращение к законотворцам: «А ты, о превратнейший из всех, ибо употребляешь насилие власти, о законодавец тигр. Почто дерзаешь уродовать богообразие человека»[52]. В «Проекте для разделения Уложения Российского» сказано также: «Польза наказания телесного есть (по крайней мере для меня) проблема недоказанная. Оно цели своей достигает ужасом. Но ужас не есть спасение и действует лишь мгновенно»[53]. В предлагаемой им системе наказаний смертная казнь отсутствует.

Другой прогрессивный общественный деятель России того периода, товарищ и соученик А. Н. Радищева в период учебы в Лейпциге, Ф. В. Ушаков также был противником смертной казни. В своей книге «О праве наказаний и о смертной казни» он ставит вопрос: «Смертная казнь, нужна ли и полезна ли в государстве, то есть в обществе людей, законами управляемом?» И отвечает на него так: «…смертная казнь никогда долговременного не производит впечатления и, поражая сильно и мгновенно души, бывает тем и недействительна»[54]. Ф. В. Ушаков был противником признания возмездия целью наказания. Наказание должно исправлять человека, а «…смертная казнь удивляет, но не исправляет; она скрепляет, но не трогает; но впечатление медленное и продолжительное оставляет человеку полную власть над собою. Он соображает, сравнивает; следовательно, сие впечатление по существу своему есть действительнее, и тем полезнее. А если продолжительное впечатление глубокие в сердце человеческом оставляет черты, то долженствует следовать, что оно действует на человека сильнее»[55].

Следовательно, смертная казнь не достигает задачи «астного предупреждения и вообще находится в противоречии с целями частной и общей превенции. «Дабы смертная казнь производила свое действие, нужно, чтобы преступления были всечастны; ибо каждое примерное наказание предполагает вновь сделанное преступление; желать сего есть то же, что хотеть, чтоб самая та же вещь была сама по себе купно и другая вещь в одно время, следовательно, желать противоречия»[56]. Ф. В. Ушаков, выступая против смертной казни, был сторонником лишения свободы на длительные сроки, не исключая и вечную изоляцию от общества. Он также считал, что применение смертной казни способствует не сокращению, а росту преступности.

Но в этот период были и иные взгляды. Так, князь М. М. Щербатов (1733 — 1790) выступал за максимально суровые уголовные наказания, ибо строгость наказания, по его глубокому убеждению, сдерживает людей от совершения преступлений. В своем трактате «Размышления о смертной казни» М. Щербатов критикует путь, по которому движется русское законодательство. «Европа, — писал он, — видела сочинение Беккариа, воздала достойную хвалу его человеколюбивым мыслям, но оным нигде, кроме России, не последовали (намек на Наказ Екатерины. —О. Ш.)… Отцеубиец, разбойник, смертоубиец, обагренный кровью своих братьев, достоин ли какого милосердия?»[57], — вопрошает М. Щербатов и отвечает отрицательно. По его мнению, естественное право, «сходствуя с божественным законом», должно допускать смертную казнь. Эту меру следует применять также и в отношении «богохульца и развратника веры», «и предателя отечества».

М. Щербатов старался доказать, что смертная казнь — наиболее действенное наказание, и свои сообщения о целесообразности и незаменимости смертной казни он обосновывал ссылками на историю Древнего Рима. «Римляне, писал он, — никогда ни жестоким, ни варварским народом не почитались, а, однако, часто видели и казни, и в самых играх их… убиение и издыхание гладиаторов. Сам нароа получал не жестокость, а твердость и безбоязненность смерти»[58].

Нетрудно заметить, что М. Щербатов был далек о — конкретно–исторического подхода к оценке социальных процессов и явлений, не видел существенных различий, которые имели место в общественных условиях Древнего Рима и России второй половины XVIII века.

Сторонником смертной казни в русском уголовном законодательстве был и выдающийся русский поэт В. А. Жуковский (1783 — 1852). В статье «О смертной казни» он писал: казнь «не иное, что как представитель строгой правды, преследующей зло и спасающей от него порядок общественный, установленный самим богом. Смертная казнь, как угрожающая вдали своим мечом Немизида, как страх возможной погибели, как приведение, преследующее преступника, ужасна своим невидимым присутствием, и мысль о ней, конечно, воздерживает многих от злодейства»[59]. В. А. Жуковский, выступая против публичного совершения казни, полагал, что смертной казни следует придать «образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу». Анализируя статью В. А. Жуковского «О смертной казни», Н. Г. Чернышевский не без иронии заметил, что она — «прекрасное свидетельство того, что идеализм и возвышенность чувств не мешают практической основательности»[60].

Таким образом, проблема «За и против смертной казни» довольно четко вырисовывается в общественно–политической мысли второй половины XVIII века.

В 1813 году был разработан новый проект Уголовного уложения. В нем впервые в истории русского уголовного законодательства была разработана система наказаний, включенная в Общую часть. Проект определял семь родов наказаний с подразделением их на разные степени: смертная казнь, лишение всех прав политических и гражданских (гражданская смерть); лишение свободы и чести, наказания позорные; бессрочное лишение свободы; денежные пени; церковное покаяние.

Только в 1824 году проект Уголовного уложения был внесен на рассмотрение Государственного Совета незадолго до кончины Александра I. Но этому проекту так и суждено было остаться проектом. Основная причина состояла в том, что серьезные возражения были высказаны относительно включения в систему наказаний смертной казни. Во главе решительных противников Проекта оказался адмирал граф Н. С. Мордвинов. Это был государственный и общественный деятель крупного масштаба, образованнейший для своей эпохи человек с весьма радикальными взглядами. Он выступал за превращение России из экономически отсталой, феодально–крепостнической в передовую капиталистическую державу. В области уголовного права он стоял на прогрессивных позициях и был абсолютным противником смертной казни. Его доводы сводились к следующему: смертная казнь в России отменена 70 лет назад императрицей Елизаветой и восстанавливать ее нет никакого резона. «Когда благодетельными самодержцами России отменена смертная казнь, то восстановление ее в новоиздаваемом Уставе (Уложении. — О. Ш.) при царствовании Александра I невольно приводит меня в трепет и смущение — тем более, что не доказано, что и российский народ сделался злонравнее и дерзновеннее на всякие преступления, — писал Н. С. Мордвинов, — а знатнейшие по уголовной части писатели признали и доказали ненадобность и бесполезность смертной казни, приводя всем другим народам в изящный пример тому Россию»[61]. Он полагал, что применение смертной казни не может способствовать сокращению преступности, и приводил следующие доводы против смертной казни в условиях России того времени: «при настоящей степени благочиния, при усовершенствовании гражданских законов и заграждений, при сближении всех сословий в правах и взаимных нуждах и обязанностях, при внутренней страже и сильнейшей деятельности правительства… заговоры, бунты и возмущения менее опасны, нежели за полвека тому назад оные быть могли». Н. С. Мордвинов считал, что смертная казнь недопустима даже при совершении покушения на жизнь императора и членов его семьи, а также при бунтах и народных восстаниях. В этих случаях, пишет он, «следует поставить самую высшую казнь, какие в разряде наказаний исчислены, кроме смертной казни».

Свое отрицательное отношение к смертной казни Мордвинов подкрепляет ссылками на положения Беккариа и статьи екатерининского Наказа. «Имеет ли, — говорит он, — человек право отнять у подобного себе то, чего, раскаявшись впоследствии, он не в силах ему возвратить? Судья, постановляющий смертный приговор, невольно чувствует душевное содрагание: не есть ли это напоминание ему совестью о том, что он принимает на себя ему не принадлежащее? Нравственный и всеобщий закон, воспрещающий убивать безоружного, должен ли измениться в своей правости в применении к обществу, а окованный, лишенный свободы, предаваемый смерти, по невозможности его быть далее вредным — не есть ли жертва бесполезная и невинная? … Где часто казнят, — заключает он, — там день казни для развратных бывает днем удачного мошенничества и не служит для порочных исправлением».

Н. С. Мордвинов считал, что гораздо более действенными наказаниями являются лишение свободы, прав гражданства и каторжные работы. Вот его доводы: «Воин идет на смерть, ставя грудь против пуль и ядр за малый знак почести в петлицу.., но никто… не подвергнет ни жизни, ни благосостояния своего, если бы наравне со смертью, каторга ему предстояла… Сию же мысль можно отнести и к самоубийству. Самоубийцы предают себя смерти, но никто еще не предавал себя каторге»[62].

Мы не случайно довольно подробно остановились на высказываниях графа Н. С. Мордвинова о смертной казни, ибо никто до него в первой четверти XIX века с такой убедительностью и решительностью не выступал против этого наказания.

Мнения Н. С. Мордвинова были рассмотрены Государственным Советом, а его доводы признаны весьма убедительными, и проект Уложения 1813 года не был одобрен.

Любопытно, что император Александр I, знакомившийся с работой комиссии и знавший содержание Проекта, до его обсуждения не высказывался против включения в него смертной казни. Однако Александр I и не возражал, когда Проект провалили в Государственном Совете. В этом проявилась двойственность личности русского императора, то есть та черта характера, которая была подмечена многими историками.

В начале XIX века прогрессивные идеи в области уголовного права высказывались многими представителями передового дворянства, а также видными русскими криминалистами. Среди них были и ярые противники смертной казни. Так, видный русский юрист И. В. Лопухин, веря в исправимость даже самого закоренелого преступника, отрицательно относился к применению смертной казни даже и при исключительных обстоятельствах. «Она (смертная казнь. — О. Ш.), по моему мнению, бесполезна, — писал он. — Тяжкие наказания и заточения, употребляемые вместо смертной казни, при способах… исправления наказуемых, сохраняя их всегда на полезную для государства работою службу, столь же могут примером устрашать и удерживать от злодеяния, если еще не больше, как смертная казнь»[63]. Другими словами, И. В. Лопухин отдавал предпочтение лишению свободы, соединенному с трудом осужденных.

Резко отрицательное отношение к смертной казни прослеживается в трудах декабристов, особенно у П. И. Пестеля и Н. И. Тургенева.

П. И. Пестелем была разработана целая система будущего уголовного законодательства[64]. Он был противником смертной казни. Считая, что лишение жизни другого человека допустимо лишь в условиях необходимой обороны, П. И. Пестель был убежден, что государство не обладает правом лишать жизни даже преступника. Применяя смертную казнь, государство выходит за пределы необходимости «бессовестно и зловластно», полагал он. Ведь ошибаться свойственно всем, ф том числе и судьям. В результате этого невиновный человек может быть привлечен к уголовной ответственности и необоснованно осужден. Поэтому следует назначать такие наказания, которые позволили бы исправить ошибку суда. Смертная казнь исключает возможность “исправления судебной ошибки… «Всякое наказание, — писал Пестель, — должно быть налагаемо таким образом, чтобы возмездие, вознаграждение или удовлетворение были возможны. Смертная же казнь, соделывая всякое возмездие совершенно невозможным, по одной уже этой причине никогда уже не должна быть употреблена»[65].

Принципиальным противником смертной казни был и Н. И. Тургенев. «Императрица Елизавета Петровна уничтожила смертную казнь, — писал он. — Говорят, что суеверие было причиною сего.

Поспешим с благоговением почтить суеверие такого рода, — если бы монархи не имели других недостатков, кроме подобных, то народы были бы счастливы. В неудобности и жестокости кнута согласны. Уничтожение оного желают многие. Но почтим уничтожение и смертной казни и ограничим уголовные наказания простым заклеймением. Пусть такой закон милосердия ознаменует царствование Александра»[66].

Император Александр I, разумеется, не знал о пожеланиях Н. И. Тургенева, однако Уголовное уложение во время его царствования принято не было. И в этом, как мы убедились выше, несомненная заслуга графа Н. С. Мордвинова. Вообще при Александре I смертная казнь применялась крайне редко. Всего было казнено за 25 лет 24 человека. При этом подавляющее большинство казней приходится на период Великой Отечественной войны 1812 года, когда приговоры к смертной казни выносились военно–полевыми судами.

Восшествие на престол императора Николая I ознаменовалось восстанием на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., подавлением его и казнью пяти декабристов.

Суд над декабристами осуществлялся не высшим судебным органом России — Сенатом (хотя дела о преступлениях, затрагивающих основы государственного строя, были подсудны Сенату), а созданным в обход законам по указанию Николая I Особым судебным присутствием — Верховным уголовным судом. Судьи были подобраны самим императором, который опасался, что Сенат не выполнит его волю. Процесс над декабристами проходил со многими процессуальными нарушениями. Смертный приговор был вынесен 36 декабристам. В обоснование применения смертной казни суд ссылался на Уложение 1649 года, Воинский устав 1716 года, Морской устав 1720 года, манифесты от 21 февраля и 24 октября 1762 г., Полевое уголовное уложение для действующей армии 1813 года и другие акты. В приговоре был определен способ применения смертной казни: четвертование, предусматривающееся 19 Артикулом воинского устава 1716 года[67].

Член Верховного уголовного суда, судившего декабристов, — граф Н. С. Мордвинов, принес апелляцию на приговор, считая его незаконным. Мордвинов выдвинул те же аргументы, что и при обсуждении проекта Уголовного уложения. Возражая против казни, он ссылался при этом на елизаветинский Указ 29 апреля 1753 г., предписывавший не исполнять смертные приговоры и не делавший никаких исключений для политических преступлений[68].

Николай I, хотя и оставил апелляцию Мордвинова без внимания, тем не менее утвердил только пять смертных приговоров. Остальным приговоренным смертная казнь была заменена каторгой. Верховный уголовный суд действовал в полном соответствии с предписаниями императора. «Касательно главных зачинщиков и заговорщиков примерная казнь будет им справедливым возмездием за нарушение общественного спокойствия», — так напутствовал Николай I членов суда еще задолго до вынесения приговора.

Приговор Верховного уголовного суда после утверждения императором вступил в законную силу. 13 июля 1826 г. были казнены: К. Ф. Рылеев, П. И. Пестель, С. И. Муравьев–Апостол, М. П. Бестужев–Рюмин и П. Г. Каховский.

Вот описание казни декабристов, принадлежащее перу известного немецкого историка Иоганна Генриха Шницлера, очевидца этого события: «13 (25) июля 1826 года близ крепостного вала, против небольшой и ветхой церкви св. Троицы, на берегу Невы, начали с двух часов устраивать виселицу, таких размеров, чтобы на ней можно было повесить пятерых… Около трех часов тот же барабанный бой возвестил о прибытии приговоренных к смерти, но помилованных. Их распределили по кучкам на довольно обширной площадке впереди вала, где возвышалась виселица. Каждая кучка стала против войск, в которых осужденные прежде служили. Им прочли приговор, и затем велено было им стать на колена. С них срывали эполеты, знаки отличий и мундиры; над каждым переломлена шпага. Потом их одели в грубые серые шинели и провели мимо виселицы. Тут же горел костер, в который побросали их мундиры и знаки отличий.

Только что вошли они назад в крепость, как на валу появились пятеро осужденных на смерть.

По дальности расстояния зрителям было трудно распознать их в лицо; виднелись только серые шинели с поднятыми верхами, которыми закрывались их головы. Они восходили один за другим на помост и на скамейки, поставленные рядом под виселицею, в порядке, как было назначено в приговоре. Пестель был крайним с правой, Каховский с левой стороны. Каждому обмотали шею веревкою; палач сошел с помоста, и в ту же минуту помост рухнул вниз. Пестель и Каховский повисли, но трое тех, которые были промежду них, были пощажены смертью. Ужасное зрелище было представлено зрителям. Плохо затянутые веревки соскользнули по верху шинели, и несчастные попадали вниз в разверстую дыру, ударяясь о лестницы и скамейки. Так как государь находился в Царском Селе и никто не посмел отдать приказ об отсрочке казни, то им пришлось, кроме страшных ушибов, два раза испытать предсмертные муки. Помост немедленно поправили и взвели на него упавших. Рылеев, несмотря на падение, шел твердо, но не мог удержаться от горестного восклицания: «Итак, скажут, что мне ничего не удалось, даже и умереть!» Другие уверяют, будто он, кроме того, воскликнул: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать!» Слова эти приписываются также Сергею Муравьеву–Апостолу, который так же, как и Рылеев, бодро всходил на помост. Бестужев–Рюмин, вероятно потерпевший более сильные ушибы, не мог держаться на ногах, и его взнесли. Опять затянули им шеи веревками и на этот раз успешно. Прошло несколько секунд, и барабанный бой возвестил, что человеческое правосудие исполнилось. Это было на исходе пятого часа. Войска и зрители разошлись в молчании. Час спустя вилесица была убрана. Народ, толпившийся в течение дня у крепости, уже ничего не видел. Он не позволил себе никаких изъявлений и пребывал в молчании»[69]. И опять, как мы видим, повторяется картина, аналогичная той, которая наблюдалась при публичных казнях в XVI, XVII и XVIII веках: народ безмолвствует, возможно, сочувствует, но не протестует. Народ боится…

Свод законов Российской империи 1832 года, вступивший в действие 1 января 1835 г., впервые довольно четко определил пределы применения смертной казни. Она могла назначаться только за наиболее тяжкие виды государственных преступлений[70]и лишь в тех случаях, «когда оные по особой их важности предаются рассмотрению и решению Верховного уголовного суда». Смертная казнь также допускалась за карантинные преступления, указанные в карантинном Уставе 1832 года. И, наконец, — за воинские преступления, совершенные во время военного похода, перечисленные в Полевом уголовном уложении. Смертную казнь за воинские и карантинные преступления могли назначать только военные суды.

В 1833 году в особом секретном комитете обсуждался вопрос о применении смертной казни к ссыльным в Сибири, где тогда находилось множество декабристов. Однако по высочайшему повелению Николая I применение смертной казни допускалось только за совершение каторжными преступлений «политического оттенка».

Поскольку Свод законов Российской империи 1832 года содержал ряд существенных недостатков, то вскоре был образован особый комитет под руководством графа Д. Н. Блудова; перед комитетом была поставлена задача создать новое уложение.

Д. Н. Блудов весьма дипломатично и осторожно подошел к вопросу о смертной казни в составляемом проекте нового Уложения. «Нельзя не согласиться, — говорится в его объяснительной записке к проекту Уложения, — что сия казнь есть в некотором смысле зло уголовного законодательства, крайность, которую иные философы–моралисты не совсем несправедливо почитают противною религии»[71]. Он пытался юридически обосновать правомерность существования смертной казни в России, утверждая, что законодательным путем она не была отменена ни при Елизавете Петровне, ни при Екатерине II.

Составители проекта Уложения включили в систему наказаний смертную казнь, однако можно с уверенностью сказать, что вера в целесообразность и эффективность этой меры была подорвана как у самого Блудова, так и у других составителей проекта, о чем свидетельствует экивочность рассуждений в объяснительной записке и их достаточная осторожность.

Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года предлагал установить смертную казнь за следующие преступления: 1) важнейшие преступления государственные; 2) умышленное убийство отца и матери; 3) вторичное, уже после осуждения, совершение лицами, осужденными к каторге, тяжких преступлений, а именно: убийства, поджога, разбоя и грабежа[72]; 4) важнейшие карантинные преступления.

Император Николай I не утвердил установление смертной казни за вторую и третью группу, предусмотренных проектом преступлений. В результате смертная казнь в самом Уложении о наказаниях уголовных и исправительных была предусмотрена только за государственные и карантинные преступления[73].

Устанавливая смертную казнь за государственные преступления, которые были перечислены и в Своде законов 1832 года, Уложение 1845 года придает этой мере наказания уже не исключительный, а обычный, ординарный характер. Это способствовало упрочению смертной казни в карательном механизме российского государства.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года воспроизвело все положения о смертной казни Уложения 1845 года[74]. Эти законодательные акты так же, как и Уголовное уложение 1903 года, сократили применение смертной казни по сравнению с ранее действовавншм уголовным законодательством. Тем не менее, и по этим нормам, действовавшим до февральской революции 1917 года, случаи применения смертной казни в России были весьма часты.

Все передовые умы России, резко критиковавшие царское самодержавие, крепостнический строй и насильственные методы подавления свободомыслия, выступали против репрессий и жестокостей наказаний.

Выдающиеся революционные демократы А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский были противниками смертной казни. А. И. Герцен считал само применение смертной казни — преступлением. В 1845 году в своем дневнике он сделал следующую запись по поводу казни бургомистра, покушавшегося на Фридриха–Вильгельма IV: «Не понимаю, как такие простые вещи, как ненужность казней, вред их, не бросаются в глаза правительствам — отрубить голову — при современных понятиях глупо, безрасчетно даже потому, что человек твердый реабелитируется казнью и обращает к себе симпатии…

Неужели вся история на всякой странице не говорит им, что не токмо ни одного фанатика никогда не останавливала казнь, но даже людей, увлеченных случайной страстью»[75].

В статье «Преступление в Польше», посвященной зверскому подавлению царизмом польского восстания 1863 года, Герцен писал: «Мы не верим ни в возможность наказаний за гробом, ни в справедливость уголовных кар, мы не признаем ни смертных грехов, ни смертных казней. Всякое окончательное осуждение, всякий безапелляционный приговор ограничивает мысль и мешает дальнейшему пониманию, с одной стороны, и восстановлению — с другой»[76].

Н. Г. Чернышевский считал смертную казнь «…делом бесчеловечным, вредным для общества, преступным»[77].

Крайне отрицательно относился к смертной казни и И. С. Тургенев. В статье «Казнь Тропмана» великий русский писатель необычайно тонко показал всю омерзительность самого зрелища публичной казни и ее бессмысленность. «Мы рассуждали, — писал Тургенев, — о ненужном, о бессмысленном варварстве всей этой процедуры… По какому праву все это делается? Как допустить такую возмутительную рутину? И сама смертная казнь — может ли она быть оправдана?

…Да и кому же неизвестно, что вопрос о смертной казни есть один из очередных, неотлагаемых вопросов, над разрешением которых трудится современное человечество»[78].

В ноябре 1849 года был вынесен смертный приговор участникам кружка М. В. Буташевича–Петрашевского, которые обвинялись в организации преступного сообщества с революционными целями, заочном оскорблении царя, антиправительственной пропаганде, распространении письма В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю, богохульстве и пр. Среди приговоренных к смертной казни петрашевцев был и Ф. М. Достоевский.

В день казни всех осужденных возвели на эшафот, расставили в два ряда и приказали снять шапки. Но никто не выполнил это распоряжение. Петрашевцы, стоя на эшафоте, впервые узнали о том, что приговорены к расстрелу. Священник призывал приготовиться к покаянию перед смертью. Никто ему не внимал. Троих осужденных, среди которых был и сам Петрашевский, привязали к столбам, и солдаты по команде начали целиться в них. «Момент этот был поистине ужасен, — вспоминал спустя много лет петрашевец Д. Д. Ахшарумов. — Видеть приготовление к расстрелянию, и притом людей близких по товарищеским отношениям, видеть уже наставленные на них почти в упор ружейные стволы и ожидать — вот прольется кровь и они упадут мертвыми, было ужасно, отвратительно, страшно… Сердце замерло в ожидании, и страшный момент этот продолжался с полминуты. При этом не было мысли о том, что мне предстоит то же самое, но все внимание было поглощено наступающею кровавою картиной. Возмущенное состояние мое возросло еще более, когда я услышал барабанный бой, значение которого я тогда, как не служивший в военной службе, не понимал. «Вот конец всему»… Но вслед за тем увидел я, что ружья, прицеленные, вдруг все были подняты стволами вверх. От сердца отлегло сразу, как бы свалился тесно сдавивший его камень»[79].

Сразу же было объявлено, что смертная казнь по повелению императора заменяется другими наказаниями. Весь этот спектакль был заранее отрепетирован со всеми иезуитскими тонкостями по заданию Николая I. Петрашевцам были заготовлены даже саваны, чтобы создать у осужденных убеждение в неизбежности расстрела. Ф. М. Достоевскому смертная казнь была заменена четырьмя годами каторги. Он пережил состояние, аналогичное Ахшарумову, которое впоследствии гениально передал в своем романе «Идиот», где с необычайным по психологической глубине мастерством раскрыл мучительные ожидания смертной казни.

Выдающийся русский юрист А. Ф. Кони, анализируя этот роман Ф. М. Достоевского, обратив особое внимание именно на это место, тонко подметил, что доводы великого писателя против смертной казни не могут не заставить защитников этого наказания пересмотреть свои позиции. «Есть наказание выше, — писал "А. Ф. Кони, — и споры о нем, о его целесообразности и справедливости давно уже разделяют юристов и политиков на два неравных лагеря. Этот вечный вопрос — eine ewige Frage уголовного права — смертная казнь. И по отношению к ней Достоевский высказался прямо и бесповоротно. Нельзя не прислушаться к тому, что скажет об отнятии жизни у отдельного лица целым обществом писатель, который так умел описать весь ужас, все бесчеловечие убийства как преступления. В горячих словах своего «Идиота» он строго осудил смертную казнь, как нечто еще более жестокое, чем преступление. Как бы продолжая потрясающий рассказ Виктора Гюго о последнем дне приговоренного к смерти, обрывающийся в виду эшафота, Достоевский пошел с преступником на этот эшафот и описал, в негодующих выражениях, ту «четверть секунды», когда «склизнет над головою кож…» Это описание, чрезвычайно сильное в своей краткости, эта защита «надежды» в человеке не могут не укреплять противника, не могут не заставить еще раз строго проверять свои взгляды серьезного защитника смертной казни. И в этом новая заслуга мыслителя–художника»[80].

Официально в эпоху Николая I было казнено 40 человек, однако тысячи гибли в результате внесудебного произвола властей. Введение шпицрутенов и применение тяжких телесных наказаний являлось завуалированной формой смертной казни. Известна резолюция Николая I на приговоре о смертной казни — «виновных прогнать сквозь 1000 человек 12 раз. Слава Богу, смертной казни у нас не бывало и не мне ее вводить», хотя хорошо известно, что даже физически сильный человек не может выдержать такого наказания[81].

Русские криминалисты пореформенного периода, исходя из того, что в цивилизованном обществе смертная казнь должна быть изъята из системы уголовных наказаний, решительно выступали против нее.

Профессор варшавского университета С. Будзинский в своем учебнике по уголовному праву высказывался против смертной казни и приводил следующие аргументы: «Хотя смертная казнь не имеет существенных качеств наказания, однако ж оно ни справедливо, ни необходимо, ни полезно.

Итак: 1) Смертная казнь не имеет существенных качеств наказания. Она не делима, не отпустима; ее невозможно степенить соразмерно вине, если она применена по ошибке, то ее уже вознаградить нельзя;

2) Это наказание противно правилам христианства, по которому Бог не желает смерти грешного, законодатель же должен стремиться к исправлению преступника. От такой возвышенной задачи христианское государство уклоняться не может;

3) Общественная безопасность может быть ограждена вместо смертной казни пожизненным или бессрочным заключением, с возможностью в последнем случае, освобождения несомненно исправившегося преступника… Смерть исключает возможность исправления;

4) Цель устрашения может быть достигнута посредством пожизненного заключения… Уменьшению числа преступлений скорее содействуют умеренные, нежели строгие наказания…

5) Смертную казнь защищают преимущественно в убийстве, утверждая, что по общему убеждению народов пролитая кровь требует крови. Хотя законодатель должен изучать общественную совесть, однако ж он не может слепо ей следовать; напротив того, он обязан облагораживать ее и освобождать от предрассудков» Противниками смертной казни были видные русские криминалисты: М. В. Духовской[82], П. Д. Калмыков[83], А. Лохвицкий[84], И. Я. Фойницкий[85], А. Ф. Кистяковский[86], Н. С. Таганцев[87], Н. Д. Сергеевский[88], В. Д. Спасович[89], И. С. Джабадари[90]и многие другие.

Из отечественных правоведов конца XIX — начала XX века к числу сторонников ограниченного применения смертной казни принадлежал Б. Н. Чичерин, который считал, что справедливость, базирующаяся на принципе эквивалента, — основного принципа наказания — «…влечет за собой требование смертной казни при убийстве…

Чем выше ценится человеческая жизнь, — писал он, — тем выше должно быть и наказание за ее отнятие…

Если мы скажем, что жизнь есть такое благо, которое не имеет цены, отнятие такого блага у другого влечет за собой отнятие того же блага у преступника. Это закон, который он сам себе положил. Поэтому с точки зрения правосудия смертная казнь составляет чистое требование правды…

И государство имеет полное право ее прилагать, ибо высшее его призвание состоит в отправлении правосудия»[91]. Вместе с тем Б. Н. Чичерин признавал весьма серьезными возражения противников смертной казни в той части, где речь шла о невозможности исправления преступника в случае ее применения. Но это возражение, по его мнению, значительно ослабляется тем соображением, что смертная казнь всего сильнее действует на душу человека, заставляя его раскаяться. Однако Б. Н. Чичерин как бы возражал самому себе, обращая внимание и на то, что многие осужденные равнодушно относятся к факту лишения их жизни. А потому проблема «за» и «против» емертной казни навсегда остается открытой.

Применение смертной казни усилилось с ростом крестьянских волнений, возникновением революционного и национально–освободительного движения.

Отмена крепостного права и реформы 60–х годов не могли удовлетворить передовые общественные круги. Наиболее прогрессивной в смысле осуществления буржуазных начал из всех реформ была, пожалуй, судебная реформа 1864 года. В результате ее проведения введены всесословные суды, установлена гласность судопроизводства, для рассмотрения уголовных дел введен суд с участием присяжных заседателей, учреждена адвокатура.

Однако и эта реформа несла на себе печать крепостнических влияний. Произвол и насилие царили при проведении политических процессов. А ведь смертная казнь предусматривалась именно за государственные преступления. Политические процессы проходили в различных судебных инстанциях: в Особом присутствии Сената; в судебных палатах; в Верховном суде и в губернских судах. В нашу задачу не входит рассмотрение политических процессов в России во второй половине XIX века. По данному вопросу имеется обширная литература[92]. В исследованиях о политических процессах в России обращается внимание на то, что если в 60–е годы прошлого столетия политические процессы еще не были частые и громкие, то 70–е и 80–е годы для России — это целая эпох а политических процессов. Роль судов в борьбе с революционным движением была первостепенной[93]. Всего с 1866 до 1895 года, т. е. без малого за 30 лет, на 226 политических процессах в России суду были преданы 1342 человека. Суды вынесли им 137 смертных приговоров, из которых были приведены в исполнение 44, а 93 заменены вечной или (реже) срочной каторгой[94].

Процессы проводились с явным обвинительным уклоном, и в обвинительных актах допускались искажения, улик было всегда меньше, чем это требовалось для вынесения смертного приговора. Даже в процессе по делу об убийстве императора Александра II, совершенного 1 марта 1881 года, «немало было оснований, — как отмечал Г. К. Градовский, — к замене смертной казни другим тяжким, но все же поправимым наказанием». Желябов был арестован до убийства царя, Перовская, Кибальчич, Гельфман и Михайлов не убивали царя, непосредственным исполнителем убийства был Гриневицкий, но он сам погиб от бомбы, поразившей Александра II[95]. Однако всем подсудимым был вынесен смертный приговор.

В последние два десятилетия XIX века и в начале XX века смертная казнь в России применялась на основе Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия от 4 сентября 1881 г.

Положение предоставляло право высшим административным чинам передавать на рассмотрение военных судов для осуждения по законам военного времени дела о вооруженном сопротивлении властям, умышленном поджоге, приведении в негодность предметов воинского снаряжения и о некоторых других преступлениях.

После подавления . революции 1905 года, в период разгула столыпинской реакции смертная казнь применялась в невиданных ранее размерах. Массовым явлением становится внесудебное применение смертной казни по решению губернаторов и главнокомандующих. Так, в январе 1905 года в Варшаве по распоряжению генерал–губернатора по подозрению в антиправительственной пропаганде, за изготовление бомб и покушение на грабеж казнено 16 человек, среди которых были несовершеннолетние. С протестом и возмущением против такого беззакония выступали, в частности, два видных русских криминалиста, профессора В. А. Набоков и П. П. Пусторослев[96]. Число казненных без суда и при отсутствии обвинительного приговора только в декабре 1905 года составило 376 человек, а в первые три месяца 1906 года — 679[97].

Значительно занижая число казненных в России, помощник начальника тюремного управления царской России М. М. Боровитинов информировал в 1910 году Вашингтонский тюремный конгресс о том, что в 1906 году в России было казнено 144 человека, в 1907 году — 1130, в 1908 году — 825. Однако профессор М. Н. Гернет в монографии «Смертная казнь» приводил следующие данные о количестве казненных: 1906 год— 574; 1907 год— 1139; 1908 год— 1340; 1909 год—717; 1910 год—129; 1911 год — 73; 1912 год — 126[98].

А вот как оценивал карательную политику столыпинской эпохи один из крупнейших государственных деятелей того периода граф С. Ю. Витте, сам отправлявший на виселицу многих революционеров: «Никто столько не казнил и самым безобразным образом, как он, Столыпин, никто не произвольничал так, как он, никто не оплевал так закон, как он, никто не уничтожал так, хотя видимость правосудия, как он, Столыпин, и все сопровождая самыми либеральными речами и жестами». Столыпин «казнит совершенно зря: за грабеж лавки, за кражу 6 рублей, просто по недоразумению… Можно быть сторонником смертной казни, но столыпинский режим уничтожил смертную казнь и обратил этот вид наказания в простое убийство, часто совсем бессмысленное, убийство по недоразумению. Одним словом, явилась какая–то мешанина правительственных убийств, именуемая смертными казнями»[99]. Такая характеристика столыпинского режима представляет особый интерес, ибо принадлежит человеку, чуждому революционных идей и вошедшему в историю как сторонник укрепления монархии в России и приспособления монархической формы правления к капиталистическим условиям российской действительности. «Всякие убийства, — писал С. Ю. Витте, — с точки зрения человеческой, нравственных принципов, не могут быть оправданы, тем не менее убийства во всех видах постоянно производятся; многие из этих убийств производятся лицами, власть имущими. Так, между тысячами и тысячами людей, которые были казнены во время премьерства Столыпина, десятки, а может быть, сотни людей были казнены совершенно зря, иначе говоря, эти люди были убиты властью, которую Столыпин держал в своих руках»[100]. Действительно, дело обстояло именно так, и лучше не скажешь.

В период кровавых событий 1905 года вопрос о смертной казни будоражил всю передовую общественность. Против смертной казни выступали и широкие слои крестьянства. Среди 75 наказов крестьян Государственной думе в 35 содержались требования об отмене смертной казни. В одном из наказов читаем: «Мы, крестьяне, пришли к заключению, что нам необходимо отменить смертную казнь. Убить человека можно, а воскресить — не воскресишь никогда, никакими сказочными водами. Много, много погибает людей безвинно и напрасно и никогда их не возвратить…».

Решительные протесты против массовых применений смертной казни доносились отовсюду. Протестовали рабочие, крестьяне, интеллигенция. Протестовал и Второй съезд отечественных психиатров, проходивший в Киеве 11 сентября 1906 г., Пироговское общество врачей, московское хирургическое общество. Вот, что писали хирурги о своем воззвании: «Истязание, пытки и смертная казнь переполнили русскую землю из конца в конец. Ценность человеческой жизни пала, весь цивилизованный мир содрогнулся перед ужасами, совершающимися в стране, давшей великих ученых и мыслителей. Хирургическое общество в Москве, поставившее на своем знамени изыскание средств охранения драгоценного блага людей — их здоровья и жизни.., несовместимое с бесправием и потоками крови, не может оставаться спокойным и безразличным к происходящим ужасам… Довольно крови. Не истязайте братьев и сестер… Конец истязаниям и пыткам. Долой смертную казнь…»[101].

19 июня 1906 г. на заседании первой Государственной думы обсуждался проект закона об отмене смертной казни. Статья I проекта гласила: «Смертная казнь отменяется». Далее было записано следующее: «Во всех случаях, в которых действующими законами установлена смертная казнь, она заменяется непосредственно следующим по тяжести наказанием».

Несмотря на решительные выступления против отмены смертной казни реакционной части духовенства, утверждавшего, что «смертная казнь относится к числу «божественных установлений», Государственная дума приняла проект закона об отмене смертной казни. Однако проект не был утвержден Государственным Советом. В тот самый момент, когда Государственная дума обсуждала законопроект об отмене смертной казни, Рижский генерал–губернатор в нарушение существующих законов санкционировал казнь восьми осужденных, обвинявшихся в убийстве пристава Поржицкого. Внесудебная расправа была осуществлена несмотря на то, что депутаты Думы обратились с просьбой не принимать решения о судьбе осужденных до тех пор, пока законопроект об отмене смертной казни не будет принят Думой.

Волна возмущения пронеслась по всей России. Выдающийся русский писатель В. Г. Короленко, присутствовавший на заседаниях первой Государственной думы в качестве корреспондента одной из газет и бывший свидетелем ужасающей картины, когда депутатам сообщили, что их ходатайство о приостановлении применения смертной казни в отношении восьмерых осужденных игнорировано и незаконный приговор приведен в исполнение, весьма образно и убедительно запечатлел свои наблюдения в очерке «Бытовое явление»: «Воистину, бывали, может быть, времена хуже, — писал он, — но такого циничного времени не было… Новый закон унесен потоком событий, смывших первую Думу, а факт остался. Виселица опять принялась за работу, и еще никогда, быть может со времени Грозного, Россия не видала такого количества смертных казней. До своего «обновления» старая Россия знала хронические голодовки и повальные болезни. Теперь к этим привычным явлениям наша своеобразная конституция прибавила новое. Среди обычных рубрик смертности (от голода, тифа, дифтерита, скарлатины, холеры, чумы) нужно отвести место новой графе — «от виселицы».

Почти ежедневно, в предутренние часы, когда над огромною страной царит крепкий сон, где–нибудь по тюремным коридорам зловеще стучат шаги, кого–нибудь подымают от кошмарного забытья и ведут здорового и полного сил к готовой могиле…

Да как не признать, что русская история идет самобытными и необъяснимыми путями. Всюду на свете введение конституций сопровождалось хотя бы временными облегчениями: амнистиями, смягчением репрессий. Только у нас вместе с конституцией вошла смертная казнь как хозяйка в дом русского правосудия. Вошла и расположилась прочно, надолго, как настоящее бытовое явление, затяжное, повальное, хроническое…»[102].

Не мог пройти мимо массовых казней в армии и на флоте, арестов и истязаний крестьян и рабочих великий русский писатель Л. Н. Толстой. В статье «Не могу молчать», написанной под непосредственным впечатлением семи казней в России, осуществленных в мае 1908 года, он подверг резкому бичеванию разгул столыпинской реакции: «Ужаснее же всего в этом то, что все эти бесчеловечные насилия и убийства, кроме того прямого зла, которое они причиняют жертвам насилий и их семьям, причиняют еще большее, величайшее зло всему народу, разнося быстро распространяющееся, как пожар по сухой соломе, развращение всех сословий русского народа. Распространяется же это развращение особенно быстро среди простого, рабочего народа потому, что все эти преступления, превышающие в сотни раз все то, что делалось и делается простыми ворами и разбойниками и всеми революционерами вместе, совершаются под видом чего–то нужного, хорошего, необходимого, не только оправдываемого, но поддерживаемого разными, нераздельными в понятиях народа с справедливостью и даже святостью учреждениями: сенат, синод, дума, церковь, царь. И распространяется это развращение с необычайной быстротой»[103]. Массовые репрессии, бесчисленные казни и террор столыпинского режима не могли не вызвать протеста со стороны мировой общественности.

«Неужели же спустя сто пятьдесят лет после Беккарии и Ж. — Ж. Руссо приходится еще провозглашать перед европейцами гнусность смертной казни? — писал выдающийся французский писатель Анатоль Франс. — Пусть судьи ваши одумаются: они не судят, а убивают. Они обвиняют свои жертвы за покушение на «общественное благо». Но ведь в России еще не установлено общественное благо. Напрасно они станут утирать окровавленные руки о тексты законов, более смертоносные, чем японские снаряды. Эти законы гнета и насилия заранее оправдывают всякое возмущение. Они дают русскому народу право законной самозащиты против дикого безумия агонизирующего старого порядка»[104].

Упомянутый выше проект об отмене смертной казни был одобрен и второй Государственной думой, но не утвержден Государственным Советом. Предложение об отмене смертной казни было внесено социал–демократической фракцией третьей Государственной думы. В первую сессию Думы 1908 года по решению большинства ее членов проект был передан в комиссию судебных реформ, которая, промариновала его около двух лет, и только в 1910 году он был внесен на рассмотрение Думы.

Однако на сей раз все попытки левого крыла Думы провести проект встретили бешеное сопротивление со стороны реакционного большинства членов Думы, и проект был отклонен.

Летом 1908 года появилось воззвание об учреждении в России «Лиги борьбы против смертной казни», которую предполагалось образовать ко времени юбилея Льва Толстого. Лига, подобно таким же организациям Западной Европы, признавала наказание смертной казнью несовместимым ни с осйовами христианской морали, ни с идеей справедливости, как основы правового порядка в государстве, ни с принципами разумной уголовной политики. Лига считала смертную казнь негодным средством для рациональной борьбы с преступностью и даже для охраны государственного и общественного спокойствия.

Лица, призывавшие к образованию Лиги, намечали для ее будущей деятельности широкую идейную борьбу с этим варварским пережитком: они предполагали собирать точные данные о применении смертной казни, о влиянии ее на рост преступности, хотели изучать влияние массовых казней на нравы народов, рассчитывали осуществлять активную устную и письменную пропагандистскую деятельность в широких массах о необходимости отмены смертной казни. Другими словами, они хотели идейно подготовить общество к отмене этого вида наказания.

«Мы обращаемся, — говорилось в воззвании Лиги, — ко всем русским гражданам и гражданкам, без различия вероисповедания, общественного положения, степени образования, политических убеждений, мы обращаемся с призывом направить все свои нравственные силы и влияние на борьбу против ужаса наших дней — смертной казни… Протестуйте против смертной казни! В вашем семейном, дружеском и деловом кругу, в тех обществах, где вы работаете, с церковных амвонов, с учительской кафедры, в печати, словом, семи доступными вам средствами — протестуйте против смертной казни»[105].

Однако Особым присутствием в Москве и Петербурге в 1909 году Лиге было отказано в регистрации по тем мотивам, что такая организация может угрожать общественному спокойствию и безопасности.

Важную роль в пропаганде идей несовместимости смертной казни с передовыми принципами цивилизованного общества сыграл видный русский криминалист профессор М. Н. Гернет. По его инициативе увидели свет два сборника: «О смертной казни. Мнения русских криминалистов» (М., 1909 г.) и «Против смертной казни» (первое издание— 1906 г., второе— 1909 г.)[106]. А в 1913 году М. Н. Гернетом была опубликована крупная монография «Смертная казнь», где использовался огромный фактический материал и данные статистики. В это же время выходят исследования других известных криминалистов: Н. С. Таганцева и А. А. Пионтковского, также посвященные проблемам смертной казни. Оба автора выдвигают весьма убедительные доводы за отмену смертной казни. И, наконец, в 1912 году увидела свет книга доцента московского университета С. К. Викторского об истории смертной казни в России.

Несмотря на решительные протесты общественности и обоснованные мнения ученых, смертная казнь в России отменена не была.

После февральской революции в России Временное правительство в первые дни своего существования приняло ряд буржуазно–демократических законодательных актов. 12 марта 1917 года было опубликовано правительственное постановление о повсеместной отмене смертной казни[107]. Однако 12 июля 1917 г. смертная казнь была восстановлена на фронте за убийство, разбой, измену, побег к неприятелю, сдачу в плен, уход с поля боя и за другие воинские преступления[108].

В сборнике статей «Против смертной казни» под редакцией М. Н. Гернета (Москва, 1906) в качестве приложения помещен список лиц, приговоренных к смертной казни за период с 1826 по 1906 год. Это время крупнейших политических событий а России, в том числе: декабрьское восстание 1825 года, польское восстание 1830 года, крестьянские волнения 1861 года, деятельность кружков петрашевцев и народовольцев, покушения на царские особы, наконец, революционные волнения в 1905 году.

Список по–своему уникален как с точки зрения исследовательской работы, которая вызывает восхищение, так и с точки зрения заложенной в нем информации патриотического характера. Представляют интерес не только имена приговоренных к смертной казни, многие из которых известны из истории России, но и сведения, за что приговорены, как и когда приговор приведен в исполнение (заменен другими наказаниями). Поэтому считаем полезным и уместным опубликование данного списка в структуре исторического обзора.