Всякое убийство есть дело ненависти. Не может быть, чтобы человек убивал человека из любви к нему. Смертная казнь есть один из самых ужасных видов убийства, потому что она есть холодное, расчетливое, сознательное, принципиальное убийство, — убийство без всякого аффекта, без всякой страсти, без всякой цели; убийство ради убийства. И в этом главный ее грех и ужас. При всяком убийстве есть виноватый, есть тот, кто этого убийства хотел, кто его замыслил и взлелеял, кто из–за него вел с собой ожесточенную иногда борьбу, кто принял его на свою совесть. При всяком убийстве есть убийца, живой человек, способный падать и возвышаться, грешить и каяться. При смертной казни нет убийцы в смысле живого лица, есть отвлеченный убийца, закон или государство. Убили Шмидта и трех матросов не те солдаты, которые дали по ним смертельный залп и послужили лишь орудием убийства, и не тот прокурор, который применил к ним статьи закона, какие он не мог не применить, стоя на его почве, и даже не адмирал Чухнин, лишь конфирмовавший этот не им поставленный и имеющий силу закона приговор; вообще ни одному из звеньев этого бездушного аппарата, имеющего на одном конце параграф закона, а на другом — человеческий труп, не может быть вменено целиком убийство, хотя каждый виновен в нем: и стрелявший солдат, и неумолимый прокурор, и жестокий, беспощадный адмирал. Никто из них, может быть, искренно не хотел и не хочет убийства, и тем не менее принимает в нем участие. Здесь есть какаято ужасная логика событий и отношений, есть зло сверхиндивидуальное, каким всегда является дурной, безбожный закон, и это сверхиндивидуальное зло воплощается в индивидуальные грехи. Но зато это сверхиндивидуально, а следовательно, в большей или меньшей степени всеобще, не может принять вину целиком никто, ибо виноваты в сущности все. Да, все — и те, кто теперь заливают Россию кровью казнимых, и те, которые на это негодуют, пишут « Письма в редакцию» против смертной казни, все, кто терпит этот строй и мирится с ним.

Двоякое чувство в людях возбуждает смертная казнь: в одних ненависть и жажду мести, которые в соединении с личной самоотверженностью вызывают ответные политические убийства, ведущие к новым смертным казням, — этим люди как бы облегчают свою совесть, жертвуя собой, в других — бессильный ужас и чувство стыда, ответственности, виновности — соответственности и совиновности. Да, виновные все мы и каждый из нас в отдельности: это я и вы и наши знакомые вместе с несчастными молодыми матросами расстреляли Шмидта и бесчисленное количество жертв, кровь их на нас и на детях наших, и эта солидарная ответственность не пустая фраза. Я слышу самодовольные и негодующие голоса: «Да разве мы не подписывали протестов, разве мы не негодовали, но мы бессильны». Однако по чистой совести, пред лицом великого таинства смерти, торжественность которого только подчеркивается обстановкой казни, может ли каждый из нас сказать, что он сделал все, что мог, а следовательно, и что должен был, для борьбы с этим злом, что он не был погружен в себялюбивые интересы или житейскую суету, именно тогда, когда проливалась кровь, что он не чувствовал крови… А разве могли бы мы теперь жить, как мы все живем: пить, есть, спать, ходить в театр, на службу, к знакомым, если бы мы чувствовали кровь, которой захлебывается страна? Мы хотим отмахнуться от назойливого беспокоящего призрака, обеспечить свой покой, от которого должны бы отказаться, от которого не осталось бы и тени, если бы мы не были так бесчувственны. А если мы внутренне неправы, если мы не сделали того, к чему обязывает нас наша совесть, то как же мы можем утверждать, что мы бессильны и отрицать свою совиновность, свое соучастие в смертной казни, в убийстве. Я не знаю, какое чудо тогда совершилось бы, как распались бы стены темницы, как переродились бы сердца жестоких правителей, если бы совесть сделала во всех нас свое дело… Те, которые казнены, умерли, удостоившись мученического венца, — их нечего уже жалеть, им можно только завидовать и желать всякому той преданности идее, того самоотвержения, которое уве! чивается мученичеством. Быть готовым к мученичеству, совершить акт внутреннего самоотречения — разве это не высшая свобода, не высшая сила, для которой не страшно ничто, и которой — и только ею одною — побеждается зло. Но мы содрогаемся при известиях о смертной казни не только непосредственным ужасом пред происходящим, но и стыдом своего бессилия, своей неготовности, своей привязанности к жизни, которая застилает нам глаза и притупляет совесть.

Будем бороться со смертной казнью всеми внешними средствами, какие существуют в нашем распоряжении: будем издавать сборники, принимать резолюции, подписывать петиции, говорить речи. Но от всего этого в глубине души, пред всевидящим оком совести — чего–то стыдно, неловко, чувствуется какая–то ложь. И ложь эта в том, что говорить мощным и властным голосом о смертной казни и громить ее может только тот, кто сам готов принять смертную казнь, и только тогда, когда он совершил внутренне эту казнь над собой, отрекся от себя. Только равный может выступать за равного, и только эта защита неотразима и непобедима. Жертва за жертву! Вот почему так страшно и так стыдно только писать против смертной казни.

Вне этого условия мы не можем избыть своей собственной вины, своего соучастия, как бы мы ее ни устраняли словесным негодованием. В нравственной экономии мира ничто не пропадает даром, а кровь казненных, эта драгоценнейшая влага из всех земных благ, менее чем что–либо. И она должна научить нас не только протестовать словесно против смертной казни, но и самим делаться достойными этого протеста, приобрести на него право, внутренне его оправдать. И когда, и если совершится это перерождение, смертная казнь будет действительно побеждена — не внешне, хотя при этом условии и внешняя победа станет легка и естественна — но внутренне: перестав страшить нас самих, она даст нам силы страшить наемных, механических, бездушных, жалких или презренных убийц.

Вот этой–то внутренней победу над смертной казнью прежде всего я желаю и себе и своим читателям. И эта победа зависит только от нас самих, от наших личных усилий, за нас ее никто не может совершить, а потому, поскольку это имеет значение и для самого существования смертной казни, никто не может исполнить за нас того, что может быть сделано нами самими. Внешний успех или неуспех — дело внешних сил, внутренняя победа — наше собственное дело, и поскольку оно является условием и внешнего успеха, на нашу личную совесть ложится и существование смертной казни в обществе.