Для полноты картины современных казней нельзя не отметить и упрощенных приемов, при посредстве которых отнималась жизнь человеческая, когда власти решали откинуть всякий стыд и страх и всю излишнюю ненужную комедию суда. И тогда суд упразднялся.

Казнили людей по спискам, по указаниям шпионов и сыщиков, Полнцейских и черносотенцев, казнили без суда и следствия, без права сказать свое последнее слово, без возможности знать за минуту до смерти, что будут убиты, без молитвы, без покаяния, без последнего «прости» своим детям, женам, родным.

Набросаю картину кровавых действий на протяжении ста с лишним верст по Московско–Казанской железной дороге, которыми правительство отомщало народу за все его стремления к свободе, к свету, к улучшению своего экономического быта. Целым рядом жестоких казней без суда оно решило оставить в памяти местного населения неизгладимый след кровавой вакханалии с безумными жестокостями, упиваясь ими в своей дикой злобе.

И правительство достигло своего.

Это вселило ужас, который кровавым призраком гнался вслед за уходящим поездом, где жестокие мстители праздновали свою кровавую победу под стоны умищющих, избитых, израненных людей.

* * *

Это происходило днем около 3 часов.

Совершенно случайно, проезжая на лошадях через Люберцы, машинист Ухтомский остановился в местном трактире, ничего не предполагая о пребывании солдат на станции. Когда его обыскали, то нашли при нем револьвер, задержали и отправили к офицеру на станцию.

На допросе он не говорил своей фамилии.

Офицер, просматривая список, имевшийся у него в руках, и фотографические карточки, сличив одну из них с оригиналом, воскликнул:

— Вы — машинист Ухтомский, вы будете расстреляны.

— Я так и думал, — хладнокровно ответил Ухтомский.

На месте казни ему предложили завязать глаза, он отказался, говоря, что встретит смерть лицом к лицу.

Его случайные товарищи по расстрелу молили офицера даровать им жизнь, становились на колени, рыдали. Минута перед казнью была ужасна.

Ухтомский молча смотрел на приготовления, потом обратился к солдатам: «Сейчас вам предстоит исполнить долг согласно вашей присяге. Исполните его честно, так же как я исполнил честно долг перед своей присягой; но наши присяги разные. Капитан, командуйте»…

Раздался залп… Рабочие упали.

Ухтомский остался недвижим со скрещенными руками на груди. Ни одна пуля его не задела.

Раздался второй залп, и он упал на снег… Он был жив, в полном сознании, ужасным взглядом смотря на окружающее.

Капитан, видя его живым и желая быть «милосердным», приблизился с револьвером в руках и прекратил его мучения выстрелом в голову.

* * *

Когда поезд подходил к станции «Голутвино», солдаты стали спрыгивать, не ожидая остановки, на тихом ходу с площадок вагонов, заняли переезд на Коломенский завод, рассыпались по путям станции, окружили все запасные пути, станцию и прилегающую дорогу. Внутри окруженного пространства оказалось человек 300, которые были препровождены на станцию.

На платформе было много народа, но сразу все отхлынули внутрь вокзала.

Затем вышел полковник Риман с московскими жандармами. Ко всем входам и выходам станции были приставлены часовые, главный же выход на улицу был заколочен еще до приезда семеновцев.

Дежурным по станции в это время был Тупицын. Его задержали в дежурной комнате, а„ дежурство сдали Климову. Тупицыну не позволили выходить из этой комнаты. На станции в это время случайно находился и начальник станции Надежин.

При обыске у машиниста Варламова нашли револьвер со сломанным курком, и он не хотел отдавать его солдатам, говоря, что этот револьвер стрелять не может, что он нес его в депо для исправления.

Когда его привели в дежурную комнату к полковнику Риману, Варламов сказал:

— Позвольте мне объясниться, ваше высокородие, я — железнодорожный машинист Варламов.

Полковник прервал: «Застрелить его», — и приказал вести его на кухонное крыльцо.

Солдаты направились через зал III класса, сзади за ними последовал Риман. Никто не верил, что машиниста расстреляют. Всего меньше верил сам Варламов и спокойно прошел через толпу, наводнившую залу. Но какой ужас овладел всеми, когда с того крыльца явственно донеслись револьверные выстрелы.

Сомнения не могло быть.

Риман, возвращаясь в зал с револьвером в руках, натолкнулся у буфетного прилавка на запасного фельдфебеля 1–й роты Ильичева, только что возвратившегося из Маньчжурии. Событие совершилось слишком быстро, внезапно… и трагично.

Одни утверждают, что Ильичев не посторонился, другие, что не отдал чести; некоторые говорили, что Риман придрался к его небрежному костюму, и в ответ на какието слова Ильичева полковник крикнул:

— Посмей только кто слово сказать — расстреляю…

Первая пуля попала в висок, а две остальные в затылок, так как в это время фельдфебель уже упал на пол ничком.

Раздалась команда: «Руки вверх», — и начался обыск.

Риман с солдатами встал в коридоре, отделяющем телеграфную комнату от черного холодного выхода. В этом коридоре были только две двери. Дверь направо вела к выходу на улицу. Через эту дверь проходили все те, кто получал свободу. Дверь налево вела в телеграфную комнату, где ожидала несчастных смерть. Никто из входящих сюда не предполагал, что его ждет через полчаса. Заключенные там (10—12 человек) разговаривали между собой, шутили, предполагая, что их скоро выпустят.

В этой же комнате были начальник станции Надежин и помощник его Шелухин.

К 6 часам вечера закончились операции полковника Римана на вокзале. Никто, кроме активных участников его, не знал о случившемся. Все вдовы и сироты были твердо уверены до самого утра, что их мужья, отцы и братья арестованы и что поэтому они и не могли вернуться к своим семьям на ночь.

Вдова Надежина еще с вечера посылала несколько раз на станцию своего старшего сына–гимназиста проведать, где ее муж и что с ним, и каждый раз сын приходил с ответом: «Ничего не узнал, солдаты не говорят, на станцию не пускают».

Утром, когда еще было темно, Надежина послала вновь сына на разведку. «Ничего не узнал», — был его ответ. Несколько раз он ходил туда и все безрезультатно. В это время прибежала маленькая девочка вдовы Шелухиной и говорит:

— У нас папы нет со вчерашнего вечера.

— У нас тоже нет, — ответила Надежина.

Через несколько минут вбегает сын–гимназист с возгласом:

— Убили, всех убили.., — падает на скамью в передней.

Слово «убили» как искра разнеслось по всей местности от одного к другому, из жилища в жилище.

Одни от ужаса не могли понять, где, кого, за что убили. Другие, наоборот, содрогнулись от простоты и ясности представления, что так должно случиться: «они» для того и прибыли сюда, чтобы пролить кровь, убить.

Многие вдовы пошли на станцию искать трупы близких, но и тут они ошиблись; в ответ получили, что все закопаны в яме. Другие вдовы так и не ходили никуда. В немом исступлении оставались они дома под гнетущей тяжестью рокового вопроса: «За что»?..

Никакие доводы, никакие доказательства, убеждения не могли бы поколебать глубокой веры вдовы Надежина в то, что правительство не могло расстрелять неповинного человека.

В ее воображении рисуется, что офицеры судебным порядком разбирали преступность каждого и после явных, неоспоримых доказательств приговаривали виновных к расстрелу. Таким оказался ее муж. Только вина его осталась тайной для несчастной женщины. Чтобы переубедить ее, ей следовало видеть суд, происходивший в Перове. Там каждый лично, своими глазами убеждался, что тут убивали людей без суда, без вины, иногда в силу какойнибудь случайности, иногда по случайному раздражению. Убивали на глазах у всех, открыто.

И убили в оставшихся в живых веру в человеческий закон, в поддерживающую его государственную власть, веру в правду на земле, ту веру, с которой дожили до глубокой старости, которую унаследовали от своих дедов и отцов. Там, в Перове, редко приходилось слышать этот роковой вопрос:«За что»?

Наоборот, когда я спрашивал крестьян, «за что» убили сына или мужа, получал резкий категорический ответ.

Там, в Перове, не осталось сомнения, за что казнили стольких людей.

Но бедная вдова Надежина не в состоянии понять того, что так ясно поняли перовцы, и в продолжение двух часов моей беседы с ней слово «за что» не сходило с ее уст.

Много припоминала она «преступностей» своего мужа, но каждый раз, задумавшись после минутного молчания, как судья, углубившийся в свою совесть перед тем, как вынести оправдательный вердикт, она с оживлением говорила: «Нет, нет! не за это… Наверно, есть другая вина. За это нельзя казнить человека! Так за что же? Как это ужасно, я не знаю, за что! Все, что я припомнила, все, что только знала, все, что могло быть поставлено ему в вину, я вам рассказала. Ведь, правда, за это его не могли приговорить к смертной казни?»

Я с ней согласился и хотел было уходить, но она остановила меня и сказала:

«Я хочу спросить вашего мнения; вот я написала письмо к одному из начальников и спрашиваю его, «за что» убили моего мужа. Я вам прочту, и вы посоветуете, послать ли его?»

Я выслушал это письмо.

Именем своих детей она умоляла сказать всю правду, сказать «за что» убили ее мужа? Она просит его потому, что когда дети подрастут, чтобы над ними не тяготела тайна страшного преступления отца, за которое он был казнен. Лучше выслушать горькую истину, нежели томиться в постоянной неизвестности ужасной, страшной тайны преступления. Кончив чтение, она спросила:

«Ну, как, советуете послать это письмо? Получу я ответ на свой вопрос?»

Что должен был сказать я измученной женщине? Получит ли она ответ на свой роковой вопрос: «За что?..» Пусть пошлет она это письмо полковнику Риману, и своей искренностью, тем безысходным горем и страданием, которые чувствуются в каждом слове, в каждой строке, написанной под влиянием глубокой веры в правду, это письмо тронет сердце убившего и он ответит ей также искренне, что он убил ее мужа «невинно».