Марксизм–ленинизм в принципе отрицательно относится к смертной казни. Карл Маркс писал: «…весьма трудно, а, может быть, вообще невозможно, найти принцип, посредством которого можно было бы обосновать справедливость или целесообразность смертной казни в обществе, кичащемся своей цивилизацией»[109].

Буквально на второй день после свершения Великой Октябрьской социалистической революции Второй Всероссийский съезд Советов в принятом им Декрете отменил смертную казнь в нашей стране.

В первые месяцы после революции молодая Советская власть проявляла подлинное великодушие и мягкость по отношению к представителям контрреволюции. Так, под честное слово был отпущен генерал Краснов, организовавший заговор против Советской власти.

До лета 1918 года карательные органы Советской власти не применяли смертной казни по отношению к своим политическим противникам. В. И. Ленин писал в 1919 году: «После революции 25 октября (7 ноября) 1917 г. мы не закрыли даже буржуазных газет, и о терроре не было и речи. Мы освободили не только многих министров Керенского, но и воевавшего против нас Краснова. Лишь после того, как эксплуататоры, т. е. капиталисты, стали развертывать свое сопротивление, мы начали систематически подавлять его, вплоть до террора»[110].

Этот факт признали даже враждебно настроенные к Советской власти историки.

Известный советолог Шапиро писал: «Однако в первые месяцы террор применялся лишь от случая к случаю и не принимал организованного характера вплоть до лета 1918 года — начала гражданской войны, убийства нескольких большевистских лидеров и покушения на Ленина»[111].

Бешеное сопротивление свергнутой буржуазии, заговоры, контрреволюционные выступления и восстания поставили перед Советской властью задачу активизации борьбы с контрреволюцией.

В обращении СНК «Ко всему населению о борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина и Дутова» от 25 ноября 1917 г. говорилось: «Рабочие, солдаты, крестьяне, Революция в опасности. Нужно народное дело довести до конца. Нужно смести прочь преступных врагов народа. Нужно, чтобы контрреволюционные заговорщики, казачьи генералы, их кадетские вдохновители почувствовали железную руку революционного народа»[112]. И тем не менее, в первых актах, устанавливающих перечень уголовных наказаний: Инструкции НКЮ от 18 декабря 1917 г. «О революционном трибунале и печати» и Инструкции революционным трибуналам от 19 декабря 1917 г. — смертная казнь отсутствовала.

7 (20) декабря 1917 г. Совнарком на заседании под председательством В. И. Ленина постановил создать Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

К началу 1918 года резко обострилась внутренняя и международная обстановка молодой советской республики.

21 февраля 1918 г. СНК РСФСР принимает декрет «Социалистическое отечество в опасности!»[113].

Декрет провозгласил переход к чрезвычайным мерам и допустил возможность применения расстрела на месте за совершение преступлений неприятельскими агентами, спекулянтами, погромщиками, хулиганами, контрреволюции онными агитаторами, германскими шпионами.

Во исполнение этого декрета ВЧК 23 февраля 1918 г. опубликовала заявление, в котором указывалось: «Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией при СоветеНародных Комиссаров доводит до сведения всех граждан, что до сих пор комиссия была великодушна в борьбе с врагами народа, но в данный момент, когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем, вдохновляемая предательским нападением германских контрреволюционеров, когда всемирная буржуазия пытается задушить авангард революционного интернационала — российский пролетариат, ВЧК, основываясь на постановлении СНК, не видит других мер борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, громилами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами, кроме беспощадного уничтожения на месте преступления»[114].

Следовательно, ВЧК предоставлялись права внесудебного подавления врагов революции, вплоть до их расстрела на месте. По свидетельству одного из руководителей ВЧК М. Я. Лациса, за первую половину 1918 года было расстреляно 22 человека, затем репрессии ужесточились, а с середины осени 1918 года их число пошло на убыль. В октябре расстреляли 641 врага Советской власти, в ноябре — 210, в декабре — 302, в январе 1919 г. — 144, а в феврале — 34[115]. Это явилось результатом того, что сопротивление свергнутых классов в стране в значительной степени было преодолено.

В связи с этим возникает вопрос, как совместить расстрелы, совершаемые ВЧК, с принципом законности и с тем, что, по сути дела, расстрелы осуществлялись без суда и следствия, без точного .установления признаков конкретного состава преступления, хотя официально смертная казнь была отменена.

Все это объясняется исключительно сложной, экстремальной политической обстановкой в стране: борьба шла не на жизнь, а на смерть. Чрезвычайные меры, в том числе и внесудебного характера, в условиях военного времени применялись и применяются в любой стране и в разных исторических условиях.

Сравнивая обстановку, сложившуюся тогда в России, с политической ситуацией во Франции периода Великой французской революции, Л. Д. Троцкий писал: «Железная диктатура якобинцев была вызвана чудовищно тяжким положением революционной Франции». Иностранные войска вступили с четырех сторон на французскую территорию, внутри страны — многочисленные тайные сторонники старого порядка, готовые всеми средствами помогать неприятелю…

«Суровость пролетарской диктатуры, — проводит параллель Л. Д. Троцкий, — была обусловлена не менее тяжкими обстоятельствами. Сплошной фронт на севере и юге, западе и востоке. Кроме русских белогвардейских армий Колчака, Деникина и пр., против Советской России выступают одновременно и поочередно: немцы и австрийцы, чехословаки, сербы, поляки, украинцы, румыны, французы, англичане, американцы, японцы, финны, эстонцы, литовцы. В стране, охваченной блокадой, задыхающейся от голода, — непрерывные заговоры, восстания, террористические акты, разрушение складов, путей и мостов»[116].

В таких экстремальных условиях вполне оправданы исключительные, чрезвычайные меры борьбы с врагами революции.

«…Социализм, — писал В. И. Ленин, — никогда не удастся строить в такое время, когда все гладко и спокойно, социализм никогда не удастся осуществить без бешеного сопротивления помещиков и капиталистов»[117].

Дальнейшая активизация сил контрреволюции: мятеж левых эсеров, убийства М. Урицкого и В. Володарского, покушение на жизнь В. И. Ленина вызвали необходимость в принятии еще более решительных мер в борьбе с врагами революции.

5 сентября 1918 г. СНК РСФСР принял постановление «О красном терроре», в котором говорилось, «что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры»[118].

В. И. Ленин еще в январе 1918 года, исходя из глубокого анализа сложившейся социально–политической обстановки, считал необходимым введение смертной казни. «Пока мы не применим террора — расстрел на месте — к спекулянтам, ничего не выйдет, — говорил В. И. Ленин. — Если отряды будут составлены из случайных, не сговорившихся людей, грабежей не может быть. Кроме того, с грабителями надо также поступать решительно — расстреливать на месте»[119].

Первый случай применения смертной казни имел место 26 февраля 1918 г., когда были расстреляны самозванный князь Эболи, известный своими авантюрами и бандитскими налетами, и его сообщница Бритт. Эболи и Бритт, под видом обысков и выдавая себя за представителей Советской власти, совершали кражи, грабежи и разбои. Этот расстрел был утвержден коллегией ВЧК.

Заместитель Председателя ВЧК Я. X. Петерс следующим образом обосновывал применение в данном случае расстрела: «Вопрос о смертной казни с самого начала нашей деятельности поднимался в нашей среде, и в течение нескольких месяцев после долгого обсуждения этого вопроса смертную казнь мы отклоняли как средство борьбы с врагами. Но бандитизм развивался с ужасающей быстротой и принимал слишком угрожающие размеры. К тому же, как мы убедились, около 70% наиболее серьезных нападений и грабежей совершались интеллигентными лицами, в большинстве бывшими офицерами. Эти обстоятельства заставили нас в конце концов решить, что применение смертной казни неизбежно, и расстрел князя Эболи был произведен по единогласному решению»[120].

16 июня 1918 г. Наркомюст РСФСР принял постановление о том, что революционные трибуналы в выборе мер борьбы с контрреволюционным саботажем и прочими преступлениями не связаны никакими ограничениями, за исключением случаев, когда в законе определена мера в выражениях: «не ниже такого–то наказания». Трибуналам предоставлялось право выносить приговоры к расстрелу.

Первый приговор к расстрелу революционным военным трибуналом был вынесен в отношении бывшего начальника военно–морских сил Балтийского флота контр–адмирала А. М. Щастного, который был признан виновным в подготовке контрреволюционного переворота на Балтийском флоте[121].

Решительные действия Советской власти, прибегнувшей к красному террору, вызвали нападки со стороны международной буржуазии. В. И. Ленин в письме к американским рабочим, датированном 20 августа 1918 г., писал: «…слуги (буржуазии. — О. Ш.) обвиняют нас в терроре… Английские буржуа забыли свой 1649, французы свой 1793 год. Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и преступен, когда его дерзнули применять рабочие и беднейшие крестьяне против буржуазии! Террор был справедлив и законен, когда его применяли в интересах замены одного эксплуатирующего меньшинства другим эксплуататорским меньшинством. Террор стал чудовищен и преступен, когда его стали применять в интересах свержения всякого эксплуататорского меньшинства, в интересах действительно огромного большинства, в интересах пролетариата и полупролетариата, рабочего класса и беднейшего крестьянства!

…Не может быть успешной революция без подавления сопротивления эксплуататоров. Наш долг был, когда мы, рабочие и трудящиеся крестьяне, овладели государственной властью, подавить сопротивление эксплуататоров. Мы гордимся тем, что делали и делаем это. Мы жалеем о том, что недостаточно твердо и решительно делаем это»[122].

Сама жизнь, бурное развитие революционных событий, требования уголовной политики опережали закон. При этом нельзя забывать и о том, что ужесточение репрессии, красный террор, введение внесудебных мер подавления контрреволюции, расстрелы были навязаны нам самой буржуазией.

В этот период смертная казнь в виде расстрела применялась ВЧК, деятельность которой до ноября 1918 года не была законодательно регламентирована, а также революционными трибуналами. «Кроме права арестов, — писал Н. В. Крыленко, — она (ВЧК. — О. Ш.) присвоила себе право безапелляционного решения вопросов жизни и смерти, причем эти самые решения выносились «тройками» или «пятерками» чрезвычайных комиссий без каких бы то ни было норм, определявших как подсудность, так и метод рассмотрения дел. Вторая половина 1918 года была эпохой разгара красного террора, поэтому вполне понятно, что в атмосфере этих исключительных полномочий могли возникнуть и иметь место ряд эксцессов и ненормальностей в работе этих комиссий, которые в свою очередь не могли не вызвать справедливой реакции»[123].

На эти недостатки и теневые стороны деятельности ВЧК было обращено внимание на проходившем в июне 1918 года съезде председателей революционных трибуналов. В частности, обращалось внимание на отсутствие гласности судопроизводства и законодательного закрепления деятельности ВЧК. Кроме того, нужно признать, что в деятельности органов ВЧК были перегибы, некоторые сотрудники действовали по принципу: «лес рубят — щепки летят».

Обоюдный, красный и белый, террор вызвал протест представителей передовой русской интеллигенции. Так, В. Г. Короленко в 1920 году в письмах к А. В. Луначарскому решительно выступал против внесудебных расстрелов, осуществляемых сотрудниками ВЧК. «При царской власти я много писал о смертной казни и даже отвоевал себе право говорить о ней печатно много больше, чем это вообще было дозволено цензурой. Порой мне удавалось даже спасать уже обреченные жертвы военных судов, и были случаи, когда после приостановления казни получались доказательства невиновности и жертвы освобождались,.. хотя бывало, что эти доказательства приходили слишком поздно…

Но казни без суда, казни в административном порядке — это бывало величайшей редкостью даже и тогда… Я думаю, что не всякие средства могут действительно обращаться на благо народа, и для меня несомненно, что административные расстрелы, возведенные в систему и продолжающиеся уже второй год, не принадлежат к их числу»[124].

Человеколюбие, преисполнявшее душу этого выдающегося писателя–гуманиста, его гражданское мужество заставляли его выступать против актов произвола, имевших место в деятельности некоторых сотрудников ВЧК. «Для нас, современников, этот террор представляется тем более трагичным, что он оказался не последним, — пишет в предисловии к письмам В. Г. Короленко Луначарскому Сергей Залыгин. — …Нам нужно помнить и тех рыцарей морали и справедливости, которые находились всегда и везде в самые трагические моменты и действовали так, как подсказывала им собственная совесть и ничто другое. Ведь в самый разгар и таких человеческих бедствий, как терроризм, находились люди, которые по мере своих сил (и даже сверх этой меры) противостояли подобным бедствиям.

Может быть, исторически они были не во всем правы, но даже если это так, они не перестают быть рыцарями и должны бесконечно долго жить в памяти народной»[125].

За девять месяцев (июнь 1918—февраль 1919 г.) по приговорам органов ВЧК было расстреляно на территории 23 губерний 5496 человек, в том числе около 800 уголовных преступников[126].

Недостатки в работе ВЧК, ошибки, допускаемые отдельными ее сотрудниками при применении мер уголовной репрессии, нарушения законности не могли не волновать В. И. Ленина.

2 ноября 1918 г. В. И. Ленин составляет набросок тезисов постановления «О точном соблюдении законов», которые получают одобрение ЦК партии. Эти тезисы легли в основу постановления Чрезвычайного VI Всероссийского съезда Советов «О революционной законности, которое было принято 8 декабря 1918 г. Постановление закрепило требование революционной законности и стало основой для дальнейшей работы органов ВЧК[127].

В июне 1919 года были расширены права ВЧК в части применения расстрела. За органами ВЧК согласно Декрету ВЦИК от 20 июня 1919 г. сохранялось право непосредственной расправы, вплоть до расстрела в местностях, объявленных на военном положении, за преступления, указанные в самом постановлении о введении военного положения, а именно: за государственную измену, шпионаж, укрывательство изменников и шпионов, принадлежность к контрреволюционным организациям и участие в заговоре против Советской власти, сокрытие в контрреволюционных целях боевого оружия, подделку денежных знаков, подлог в контрреволюционных целях документов, участие в контрреволюционных целях в поджогах и взрывах, умышленное истребление или повреждение железнодорожных путей, мостов и других сооружений, телеграфного и телефонного сообщения, складов воинского сооружения, снаряжения, продовольственных и фуражных запасов, бандитизм, разбой и вооруженный грабеж, взлом советских и общественных складов и магазинов с целью незаконного хищения, незаконную торговлю кокаином[128].

Применение смертной казни революционными трибуналами вызвало озлобление контрреволюции, и особенно левых эсеров. Вопрос был настолько острым, что обсуждался на V Всероссийском съезде Советов, проходившем с 4 по 10 июля 1918 г. Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов, опровергая позицию левых эсеров, говорил на съезде: «Революция в своем развитии вынуждает нас к целому ряду таких актов, к которым в период мирного развития, в эпоху спокойного, органического развития мы бы никогда не стали прибегать». Критикуя левых эсеров за отсутствие логики в подходе к вопросу о смертной казни, Я. М. Свердлов продолжал: «Я напомню товарищам о том, что в Российской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией… принимают равное участие во всех работах, в том числе и в расстрелах, проводимых комиссией, и левые эсеры, и большевики, и по отношению к этим расстрелам у нас как будто никаких разногласий нет. Но левые эсеры заявляют, что они — против смертной казни… по суду, но смертная казнь без суда ими допускается. Для нас, товарищи, такое положение является совершенно непонятным, оно нам кажется совершенно нелогичным. Я не сторонник употребления резких слов, но важно указать, что как–нибудь нужно свести концы с концами»[129]. Это было сказано в адрес лидера левых эсеров М. А. Спиридоновой, которая выступила на V съезде Советов против применения смертной казни на основе судебных приговоров, но не возражала против расстрелов, осуществляемых Чрезвычайной Комиссией.

С докладом Совета Народных Комиссаров на V Всероссийском съезде Советов выступил В. И. Ленин, который убедительно доказал неизбежность применения смертной казни в условиях ожесточенной борьбы со свергнутой, но пытающейся всеми средствами восстановить свое утраченное господство буржуазией: «Постоянно приходится слышать, что то там, то здесь восстают против Советов, — говорил Ленин. — Восстания кулаков захватывают все новые области. На Дону Краснов, которого русские рабочие великодушно отпустили в Петрограде, когда он явился и отдал свою шпагу, ибо предрассудки интеллигенции еще сильны и интеллигенция протестовала против смертной казни, был отпущен из–за предрассудков интеллигенции против смертной казни. А теперь я посмотрел бы народный суд, тот рабочий, крестьянский суд, который не расстрелял бы Краснова, как он расстреливает рабочих и крестьян. Нам говорят, что, когда в комиссии Дзержинского расстреливают — это хорошо, а если открыто перед лицом всего народа суд скажет: он кбнтрреволюционер и достоин расстрела, то это плохо. Люди, которые дошли до такого лицемерия, политически мертвы… Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов.

…Меня, видавшего виды партийных разногласий, революционных споров, не удивляет, что в такой трудный период увеличивается число людей, которые впадают в истерику и кричат: я уйду из Советов. Ссылаются на декреты, отменяющие смертную казнь. Но плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение. И если закон препятствует развитию революции, он отменяется или исправляется»[130].

Таким образом, В. И. Ленин к вопросу о смертной казни в сложившихся тогда условиях предлагал подходить с позиции революционной, политической целесообразности. Красный террор им рассматривался как одно из средств реализации уголовной политики.

Смертная казнь в виде расстрела была законодательно закреплена в Руководящих началах по уголовному праву РСФСР 1919 года — первом законодательном акте, где в концентрированной форме регламентированы основные положения и институты общей части нового уголовного права.

К началу 1920 года политическая обстановка в стране меняется. Разгром Юденича, Колчака и Деникина, занятие Ростова, Новочеркасска и Красноярска, взятие в плен «верховного правителя», а также уничтожение крупнейших тайных организаций контрреволюционеров и бандитов и достигнутое этим укрепление Советской власти — все это дало возможность отказаться от применения смертной казни к врагам первого в мире социалистического государства.

Инициатором отмены смертной казни был Ф. Э. Дзержинский, который вошел в Политбюро ЦК РКП (б) с предложением о ее отмене. Политбюро обсудило на своем заседании 13 января 1920 г. это предложение и приняло решение об опубликовании предложения Дзержинского в виде приказа от имени ВЧК о прекращении с 1 февраля 1920 г. всеми местными ЧК применения высшей меры наказания и о передаче всех дел, по которым могло бы грозить такое наказание, в Ревтрибунал. Было принято также решение избрать комиссию в составе Ф. Э. Дзержинского, Л. Б. Каменева и Л. Д. Троцкого для разработки приказа и подтверждения этого приказа от имени правительства в целом. Уже 15 января 1920 г. в «Правде» было опубликовано следующее постановление ВЧК: «Революционный пролетариат и революционное правительство Советской России с удовлетворением констатирует, что взятие Ростова и пленение Колчака дают им возможность отложить в сторону оружие террора». Здесь же давалось предписание о прекращении применения расстрела по приговорам ВЧК и всех ее местных органов.

В постановлении предлагалось поручить Дзержинскому войти в Совет Народных Комиссаров и ВЦИК с предложением о полной отмене применения высшей меры наказания не только по приговорам чрезвычайных комиссий, но и по приговорам городских, губернских, а также Верховного, при ВЦИК революционных трибуналов[131].

По инициативе Ф. Э. Дзержинского ВЦИК и СНК приняли 17 января 1920 г. постановление «Об отмене применения высшей меры наказания (расстрела)». «Революционный пролетариат и революционное правительство Советской России, — говорилось в этом постановлении, — с удовлетворением констатируют, что разгром вооруженных сил контрреволюции дает им возможность отложить в сторону оружие террора. Только возобновление Антантой попыток, путем вооруженного вмешательства или материальной поддержкой мятежных царских генералов, вновь нарушить устойчивое положение Советской власти и мирный труд рабочих и крестьян по укреплению социалистического хозяйства может вынудить возвращение к методам террора, и, таким образом, отныне ответственность за возможное в будущем возвращение Советской власти к жестокому методу красного террора ложится целиком и исключительно на правительства и правительствующие классы Антанты и дружественных ей русских помещиков и капиталистов».

ВЦИК и СНК постановили «отменить применение высшей меры наказания (расстрела), как по приговорам Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и ее местных органов, так и по приговорам городских, губернских, а также и Верховного при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете трибуналов»[132].

В. И. Ленин, считая смертную казнь временной, исключительной и чрезвычайной мерой наказания, применение которой зависит от внутренней обстановки в стране и международного положения, в свой речи на IV конференции губернских чрезвычайных комиссий 6 февраля 1920 г. говорил: «Так что, хотя по инициативе т. Дзержинского после взятия Ростова и была отменена смертная казнь, но в самом начале делалась оговорка, что мы нисколько не закрываем глаза на возможность восстановления расстрелов. Для нас этот вопрос определяется целесообразностью. Само собой разумеется, что Советская власть сохранять смертную казнь дольше, чем это вызывается необходимостью, не будет, и в этом отношении отменой смертной казни Советская власть сделала такой шаг, который не делала ни одна демократическая власть ни в одной буржуазной республике»[133].

В связи с отменой смертной казни в РСФСР Всеукраинский революционный комитет также обсуждал этот вопрос и определил свое отношение к красному террору. В постановлении от 2 февраля 1920 г. комитет пришел к выводу, что применение смертной казни по приговорам ЧК и ревтрибуналами не может быть отменено, так как на Украине еще не ликвидированы условия, угрожающие Советской власти, и враг оказывает Красной Армии еще достаточное сопротивление. В постановлении подчеркивалось: «Но пусть украинский народ, убедившись на примере Советской России, знает, что террор и все тяжелые репрессии в отношении врагов рабочих и крестьян навязываются нам исключительно свергаемой буржуазией и ее наемниками, и что эти тяжелые меры отменяются, как только укрепление власти рабочих и крестьян считается завершенным»[134].

Дальнейшее развитие событий показало, что украинский революционный комитет поступил правильно. Весной и летом 1920 года политическая обстановка в нашей стране опять изменилась. Вовлечение Советского государства в войну с польским буржуазно–помещичьим государством, наступление в Крыму Врангеля вынудило Советскую власть вновь прибегнуть к введению смертной казни. Постановление ВЦИК и СТО «Об объявлении некоторых губерний на военном положении» от 11 мая 1920 г. предоставило губернским революционным трибуналам в отношении определения меры репрессии права революционных военных трибуналов[135]. А декретом от 28 мая 1920 г. ВЧК и тем ее органам, которые будут на то уполномочены, были предоставлены права революционных военных трибуналов по делам о преступлениях, направленных против военной безопасности республики.

В период гражданской войны и военной интервенции к смертной казни трибуналами было приговорено из числа всех ими осужденных: в 1919 году — 14%, в 1920 году — 11%, в 1921 году— 5%, в 1922 году — 1 %[136].

Только в 1920 году революционными военными трибуналами к смертной казни было приговорено 6541 человек[137].

В процессе подготовки проекта УК РСФСР 1922 года снова возник вопрос о смертной казни. В беседе с Наркомом юстиции Д. И. Курским В. И. Ленин высказал ряд соображений, которые были положены в основу этого проекта. Спустя некоторое время после беседы В. И. Ленин писал наркому: «Т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного Кодекса… Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.

Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас»[138].

Обратите внимание: В. И. Ленин требует дать в уголовном кодексе не «юридически узкое», а «политически правдивое» обоснование террора. Далее, В. И. Ленин здесь не употребляет юридический термин «смертная казнь», а прибегает к политическому термину — «террор», то есть подходит к проблеме смертной казни с позиций политики. Террор в понимании В. И. Ленина всегда являлся составной частью классовой борьбы. Вместе с тем в условиях нэпа В. И. Ленин требует строгого узаконения террора. Это полностью соответствует принципам социалистической законности, обоснованным им и развитым в письме для Политбюро «О «двойном» подчинении и законности»[139].

Хотелось бы также обратить внимание и еще на одну сторону этого вопроса. В советской уголовно–правовой литературе на протяжении ряда десятилетий доминировало мнение, что марксизм–ленинизм всегда рассматривал и рассматривает смертную казнь «в плане террора»[140].

Такая оценка политической сущности смертной казни представляется ошибочной. Смертная казнь может отождествляться с террором только в условиях ожесточенных классовых битв, в условиях проведения революций и гражданской войны, когда террор являлся важным средством в борьбе за защиту завоеваний революции, для подавления сопротивления свергнутых классов. Однако в условиях мирного времени, если государство считает необходимым и целесообразным сохранение смертной казни в законодательстве, то это уже не террор, а вид уголовной репрессии. Отождествление смертной казни и террора характерно для сталинизма как авторитарного режима. Эта концепция возникла на основе ошибочных положений Сталина об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма, о необходимости расширения чрезвычайных мер в условиях мирного времени. Разумеется, террор в обстановке сталинщины являлся не формой подавления сопротивления эксплуататорских классов, а безудержной расправой с миллионами ни в чем не повинных людей.

Но вернемся к рассмотрению вопроса о смертной казни в 20–е годы. Мы видим, что уголовная политика первых пяти лет Советской власти характеризуется динамизмом, гибкостью и подвижностью. Это довольно четко проявляется и в отношении Советского государства к смертной казни, отношении, которое определялось стремительно меняющейся конкретно–исторической обстановкой.

Система наказаний, предусмотренная УК РСФСР 1922 года, не включала смертную казнь. Норма о смертной казни в виде расстрела была помещена в отдельной статье. Следовательно, законодатель относился к расстрелу как к экстраординарной мере уголовного наказания. Статья 33 УК РСФСР 1922 года гласила: «По делам, находящимся в производстве военных трибуналов, впредь до отмены ВЦИКом, в случае, когда статьями настоящего кодекса определена высшая мера наказания, в качестве таковой применяется расстрел». Отсюда можно сделать вывод, что право применения смертной казни предоставлялось только военным трибуналам[141]. Обычные суды не могли назначать эту меру наказания. Декретом ВЦИК от 27 июня 1922 г. ст. 33 УК РСФСР 1922 года была дополнена следующим примечанием: «Высшая мера репрессии не может быть применена к лицам, не достигшим в момент совершения преступления 18–летнего возраста». А в Декрете ВЦИК от 7 сентября 1922 г. устанавливалось, что «высшая мера наказания (расстрел) не может быть применена к женщинам, находящимся в состоянии беременности, установленной врачебным исследованием»[142].

Всего по УК РСФСР 1922 года смертная казнь, как правило в качестве альтернативной санкции, устанавливалась по 28 составам преступлений, что составляло 7,6% от числа всех статей в этом кодексе.

15 февраля 1923 г. ВЦИК Декретом установил: «По делам, находящимся в производстве Верховного Суда, губернских судов и трибуналов всех категорий, в случаях, когда статьями настоящего Кодекса определена высшая мера наказания, в качестве таковой применяется расстрел»[143]. Вторая сессия ВЦИК X созыва 10 июля 1923 г. приняла постановление, в котором указывалось, что расстрел подлежит обязательной замене, по выбору суда, изгнанием из пределов РСФСР на срок или бессрочно или лишением свободы, если со времени совершения преступления прошло не менее 5 лет. И только за активные действия или активную борьбу против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственных или особо секретных (агентура) должностях при царском строе (ст. 67 УК РСФСР 1922 года), применение давности предоставлялось усмотрению суда.

Но уже в это время стали раздаваться голоса в пользу полной отмены смертной казни. Огромный интерес в этой связи представляют соображения Ф. Э. Дзержинского, изложенные им в записке от 16 августа 1923 г. своему заместителю И. С. Уншлихту.

Вот что писал Ф. Э. Дзержинский: «Мне кажется, что размеры применения высшей меры наказания в настоящее время (как по суду, так и по нашим решениям) не отвечают интересам дела и сложившейся обстановке при нэпе и мирной полосе развития. Высшая мера наказания — это исключительная мера, а потому введение ее как постоянный институт для пролетарского государства вредно и даже пагубно. Поэтому я хочу перед ЦК поставить этот вопрос.

Я думаю, что высшую меру следует оставить исключительно для государственных изменников (шпионов) и бандитов и поднимающих восстание. По отношению к ним этого требует наша самозащита в окружении врагов. Но все остальные преступления должны караться изоляцией и принудительными работами…

Я уверен, что будь Владимир Ильич у руля, он был бы за это предложение, а может быть, пошел бы еще дальше[144]. Пришло время, когда мы можем вести борьбу и без высшей меры. Это было бы большим оружием в руках коммунистов за границей для привлечения интеллигентских и мелкобуржуазных масс»[145].

Как мы видим, Ф. Э. Дзержинский, этот «железный Феликс», руководитель карающего меча пролетарской революции, уже в 1923 году выступал за резкое ограничение смертной казни.

Мало кому известно, что Ф. Э. Дзержинский трижды вносил предложение в СНК об отмене смертной казни. «Всегда Совнарком радостно шел навстречу возможности заменить этот крайний метод борьбы за достижения революции другими, более мягкими формами, — вспоминал В. Д. Бонч–Бруевич. — Контрреволюционные, уголовные и белогвардейские организации понимали эти «отмены» или «смягчения» методов борьбы как проявление слабости Советского правительства, как кем–то «вынужденные», вместо того, чтобы понять раз и навсегда, что обречены на поражение все попытки к выступлениям против самой народной, не на словах, а на деле самой популярной, широчайшим образом признанной народными массами власти»[146].

Переход к нэпу был связан с сокращением применения расстрела. «Наша линия поведения в настоящее время совершенно определенна, — писал в 1923 году советский юрист П. И. Стучка, — постепенное сокращение — соответственно моменту и его условиям — количества случаев вынесения приговоров к высшей мере наказания»[147].

Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик 1924 года постановили, что «временно», в качестве высшей меры социальной защиты, впредь до полной ее отмены ЦИК СССР, для борьбы с наиболее опасными видами преступлений, угрожающими основам Советской власти и советского строя, допускается расстрел. Расстрел не мог применяться к лицам, не достигшим 18–летнего возраста, и к женщинам, находящимся в состоянии беременности (Примечание 2 к ст. 13 Основных начал).

Дальнейшее сокращение применения смертной казни имело место в связи с введением в действие УК РСФСР 1926 года и Манифеста ЦИК СССР к 10–й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции (1927 г.), ограничившего возможность применения расстрела только кругом дел о государственных и воинских преступлениях, а также о вооруженном разбое.

При обсуждении проекта УК РСФСР 1926 года на 2–й сессии ВЦИК XII созыва против применения смертной казни выступил директор ИМЭЛ Д. Рязанов, доказывая, что эта мера наказания отрицается марксизмом как норма. Д. Рязанов считал, что применение смертной казни допустимо только в экстремальных условиях, какими являются условия революции и гражданской войны. В условиях же мирного времени — смертная казнь недопустима. Однако доводы Д. Рязанова были отвергнуты, и УК РСФСР воспринял положения ст. 13 Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик. И все же статьи Особенной части УК РСФСР 1926 года, допускавшие возможность применения смертной казни, составляли всего 3,4%, тоща как в УК 1922 года их было 7,6% г.[148]

В 1922 — 1925 годах число лиц, приговоренных к смертной казни, составило 0,1 % от общего числа осужденных, а в 1926 — 1930 годах — менее 0,1%[149].

Явная тенденция уголовной политики этого периода в сторону ограничения применения смертной казни проявлялась также в актах амнистии и помилования. Так, в постановлении Президиума ЦИК СССР от 2 ноября 1927 г. об амнистии к 10–летию Октябрьской революции предписывалось: «Всем осужденным к высшей мере социальной защиты (расстрелу), за исключением лиц, изъятых из амнистии ст. 10 Манифеста ЦИК Союза ССР от 15 октября 1927 г. (виновных в преступлениях государственных, воинских и вооруженном разбое. — О. Ш.), по делам, по которым приговоры еще не приведены в исполнение, заменить расстрел десятилетним лишением свободы со строгой изоляцией и конфискацией имущества»[150].

Несмотря на то, что Советское государство всегда относилось к смертной казни как к временной и исключительной мере уголовного наказания, эта мера ни в 20–е, ни в 30–е годы отменена не была. Более того, выдвинутая Сталиным теория усиления классовой борьбы по мере продвижения к социализму влекла за собой ужесточение репрессии. Искусственное приумножение «классовых врагов», насильственное проведение коллективизации сельского хозяйства, жесточайшее массовое истребление «класса кулаков», в который произвольно зачислялись и ставшие в период нэпа относительно зажиточными представители трудового крестьянства и середняки, — все это не могло не получить отражения в уголовном законодательстве.

В проекте Уголовного кодекса РСФСР, разработанном в конце 20–х годов под руководством Н. В. Крыленко, была предпринята попытка с позиций уголовного права обосновать сталинскую концепцию усиления классовой борьбы. В основе проекта лежала теория опасного состояния личности, провозглашающая основанием привлечения к уголовной ответственности не факт совершения виновного, общественно опасного, предусмотренного конкретной статьей уголовного кодекса деяния, а опасность личности, определявшаяся ее классовой принадлежностью. В этом проекте речь шла уже не о мерах социальной защиты, не о мерах уголовного наказания, а о мерах классового подавления. Любое преступление, будь то кража, хулиганство или изнасилование, рассматривалось как форма проявления классовой борьбы. В проекте этого кодекса вообще отсутствовали санкции за конкретные преступления, а приговор должен был, выноситься на основе правосознания судей.

Смертная казнь рассматривалась как мера классового подавления. В ст. 32 проекта говорилось: «Расстрел применяется, как исключительная мера охраны, впредь до отмены этой меры ЦИКом СССР, и лишь за преступления контрреволюционные и приравненные к ним…, Расстрел может быть применен лишь в случаях убеждения суда в невозможности иным способом предотвратить повторные преступления со стороны данного лица либо в случаях особой необходимости оказать особо устрашающее воздействие на классовых врагов. Суд обязан всякий раз обсудить вопрос о возможности замены расстрела длительной изоляцией. Расстрел не применяется к лицам, не достигшим совершеннолетия, и женщинам, находящимся в состоянии беременности»[151].

К счастью, проекту этого уголовного кодекса так и суждено было остаться проектом.

Однако выражение «враг народа» получает широкое распространение как в официальных документах тех лет, так и в теоретических работах. При этом данное выражение толкуется крайне широко.

Согласно постановлению ЦИК и СНК от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»[152], «…люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа, ввиду чего решительная борьба с расхитителями общественного имущества является первейшей обязанностью органов Советской власти». Этот закон предписывал приравнивать хищения к государственным преступлениям, а к расхитителям применять расстрел.

В уголовно–правовой литературе 30–х годов всячески обосновывалась необходимость осуществления террора против остатков умирающих классов[153]которые в действительности не представляли уже серьезной опасности для Советского государства. Искусственно раздувая шпиономанию, создавая в стране обстановку подозрительности, недоверия друг к другу, всюду видя классовых врагов, Сталин с помощью законодательных мер и путем внесудебной репрессии постепенно не только избавлялся от политических противников, но и нещадно истреблял закаленные в подполье царской России и в жестоких битвах гражданской войны испытанные и опытные ленинские партийные кадры.

Разгул сталинского террора начался после убийства С. М. Кирова. 1 декабря 1934 г. в день этого убийства было принято постановление ЦИК и СНК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно–процессуальные кодексы союзных республик», в которое 14 сентября 1937 г. были внесены некоторые изменения.

Эти реакционнейшие в истории нашего законодательства акты являлись официальным утверждением беззакония. Они устанавливали исключительный порядок расследования и судебного рассмотрения дел о вредительстве, террористических актах и диверсиях, а именно: следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней; обвинительное заключение вручалось обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде; кассационное обжалование не допускалось; дела слушались без участия сторон; приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно по вынесении приговора[154].

5 ноября 1934 г. на основании постановления ЦИК и СНК СССР было создано Особое совещание при НКВД СССР, которому предоставлялось право применять во внесудебном порядке к лицам, признанным общественно опасными, такие меры уголовного наказания, как ссылка, высылка и заключение в лагерь[155]. В лагерях же создавалисьусловия, обрекающие осужденных на медленную и мучительную смерть, и лишь немногим удавалось чудом выжить.

Подчинив себе весь аппарат НКВД и сведя на нет партийный контроль и прокурорский надзор за деятельностью этих органов, Сталин использовал органы внутренних дел и госбезопасности в своих личных интересах, идущих вразрез с интересами развития демократии в советском обществе и гарантиями прав личности.

И хотя официально объявлялось, что самым ценным капиталом в нашей стране является человек, человеческая личность была обесценена. Никто не мог быть уверен в завтрашнем дне, никто не_ мог быть гарантирован от неожиданной расправы и репрессии.

К середине 30–х годов сложился культ Сталина, сопровождавшийся усилением единоличной власти и на местах.

Такой политический режим практически исключал возможность демократического обсуждения вопросов общественной и государственной жизни, борьбы мнений. Роль общественных наук, в том числе и юридической науки, свелась к славословиям в адрес вождя и комментированию его высказываний. С той же целью использовались и средства массовой информации.

В своих работах Сталин доказывал, что при социализме властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто правят — люди, которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами[156].

Воздействие пропаганды на формирование общественного мнения было настолько велико, что многие воспринимали сталинские репрессии как должное и необходимое. К тому же на политическом мышлении масс еще лежал отпечаток идеологии военного коммунизма и оправданных жестокостей периода гражданской войны.

Те же, кто и догадывался об истинных причинах массовых репрессий, молчали — система устрашения достигла поставленных перед ней задач.

Репрессии времен культа Сталина достигли своего апогея в 1937—1938 годах. Их жертвами стали не только выдающиеся партийные и государственные деятели, талантливейшие военачальники, но и ученые, писатели, художники и артисты. Миллионы честных, ни в чем не повинных рабочих, крестьян и представителей интеллигенции были расстреляны или осуждены к длительным срокам лишения свободы, что было в то время равносильно смертной казни[157].

Ярлык врагов народа был приклеен к тем, кто за двадцать лет до этого был у колыбели Великого Октября, кто во главе и рука об руку с В. И. Лениным отстаивал завоевания первой в мире рабоче–крестьянской власти. Речь идет о Н. И. Бухарине, А. И. Рыкове, Л. Б. Каменеве, Г. Е. Зиновьеве и многих других организаторах и руководителях Коммунистической партии и Советского государства. Обвинения в заговорах, шпионаже, диверсиях, связях с иностранными разведками основывались на «собственных признаниях обвиняемых», добытых путем применения пыток, истязаний, угроз расправы над близкими, лживых обещаний сохранения жизни себе и близким и прочими варварскими методами, применяемыми сталинскими палачами Ягодой, Ежовым, Берия и их подручными.

Компенсируя свои стратегические просчеты в реализации планов первых пятилеток и проведении индустриализации и коллективизации страны, Сталин стремился создать мощный промышленный концерн подневольного, принудительного, по сути своей рабского, труда, от которого гибли миллионы безвинно осужденных людей. «О каком вкладе Сталина в строительство социализма можно говорить, если он уничтожил миллионы безвинных людей, в их числе — цвет ленинской гвардии, — справедливо ставит вопрос Агдас Бурганов. — …Может быть, его вклад состоит в том, что он так называемые великие стройки коммунизма строил колоннами заключенных? На их слезах, неимоверных страданиях, на их костях! Русская демократическая интеллигенция не простила Николаю I строительство таким способом первой в России… железной дороги, в фундаменте которой кости тысяч наших предков (вспомним знаменитые строки Н. А. Некрасова). Почему же мы должны простить много худшее Сталину»[158].

Пытаясь обосновать чудовищные репрессии того периода, А. Я. Вышинский доказывал, что по делам о контрреволюционных преступлениях признание обвиняемым своей вины является царицей доказательств, а бремя доказывания невиновности перелагается на самого обвиняемого. Признание же вины добывалось пытками и другими незаконными способами, санкционированными секретными предписаниями Сталина.

Спустя 50 лет мы узнали о невиновности Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и многих других, необоснованно обвиненных в тягчайших преступлениях и расстрелянных. Они посмертно реабилитированы. Однако наивно полагать, что если бы в уголовном законодательстве тех лет отсутствовала смертная казнь, то многим бы удалось избежать своей участи — при авторитарном режиме иного быть не могло. Внесудебные меры расправы превалировали в практике правоохранительных органов того периода.

«Наши отцы и деды полагали, что, отстаивая Советскую власть всеми доступными им средствами, утвердив ее навсегда, они навсегда же откажутся и от средств террора, — справедливо замечает С. Залыгин. — Оказалось не так, оказалось, что в 1929 — 1931, в 1937 — 1938 годах, а потом уже и в послевоенные 1948 — 1949 годы многим из них самим суждено было стать едва ли не первоочередными жертвами «нового» терроризма.

И чтобы отныне и уже поистине никогда это страшное явление не возникло в социалистическом и все еще революционном обществе, нам нужно знать его историю. Всю в целом, а не по отдельным ее частям»[159].

Трудно точно определить количество жертв сталинского террора. По неполным данным число незаконно расстрелянных и замученных в лагерях достигает 20 млн. человек.

Но вернемся к законодательству о смертной казни.

В тридцатые и сороковые годы смертная казнь по УК РСФСР 1926 года с последующими дополнениями предусматривалась за следующие преступления: измена Родине предусматривалась за следующие преступления: измена Родине (ст. ст. 58'а, 58’б), вооруженное восстание в контрреволюционных целях (ст. 58 ), сношение в контрреволюционных целях с иностранным государством (ст. 583), оказание в контрреволюционных целях помощи международной буржуазии (ст. 584), склонение иностранного государства к объявлению войны СССР (ст. 585), шпионаж (ст. 586), вредительство (ст. 587), террористический акт (ст. 588), диверсия (ст. 589), контрреволюционная агитация или пропаганда, совершенные при массовых волнениях или при наличии иных указанных в законе отягчающих обстоятельств (ст. 5810), организационная деятельность, направленная к совершению тех контрреволюционных преступлений, за которые по закону возможно применение смертной казни (ст. 5811), активная контрреволюционная деятельность на службе у царского или белогвардейских правительств (ст. 5813), контрреволюционный саботаж (ст. 5814), массовые беспорядки (ст. 592), бандитизм (ст. 593), похищение огнестрельного оружия при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 593а), разрушение путей сообщения с целью вызвать крушение (ст. 593б), злостное нарушение работниками транспорта трудовой дисциплины, если эти действия повлекли или могли повлечь тяжкие последствия (ст. 593в), нарушение работниками гражданской авиации служебных обязанностей при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 593г), отказ или уклонение в военное время от внесения налогов или выполнения повинностей, совершенные при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 597), фальшивомонетничество (ст. 598), квалифицированная контрабанда (ст. 599), умышленное убийство, совершенное военнослужащим при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 136), вооруженный разбой, совершенный при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 167), неисполнение военнослужащим отданного по службе приказания, совершенное в военное время при наличии отягчающих обстоятельств или совершенное в боевой обстановке (ст. 1932), оказание военнослужащим сопротивления лицу, исполняющему возложенные на него военной службой обязанности, если это деяние совершено при отягчающих обстоятельствах (ст. 1933), принуждение указанного лица к нарушению указанных обязанностей при наличии отягчающих обстоятельств (ст. 1934), дезертирство, совершенное в военное время, и иные случаи самовольной отлучки из воинской части при наличии отягчающих обстоятельств (ст. ст. 1937, 1938, 1939, 19310), уклонение от мобилизации, совершенное при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 19310а), уклонение военнослужащего от военной службы путем членовредительства или иного обмана, совершенное в военное время или в боевой обстановке (ст. 19312), промотдние оружия, совершенное в военное время или в боевой обстановке (ст. 19314), нарушение уставных правил караульной службы, совершенное при наличии отягчающих обстоятельств в боевой обстановке (ст. 19315), злоупотребление военачальником властью при наличии особо отягчающих обстоятельств (ст. 19317), сдача неприятелю начальником вверенных ему военных сил с целью способствовать неприятелю или без этой цели (ст. 19320), самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений с целью способствования неприятелю или без этой цели, но при наличии особо отягчающих обстоятельств (ст. 19321), самовольное оставление во время боя поля сражения (ст. 19322), оставление погибающего военного корабля командиром, не выполнившим до конца своих служебных обязанностей (ст. 19323), мародерство при отягчающих обстоятельствах (ст. 19327), совершенные при отягчающих обстоятельствах насильственные действия по отношению к населению в районе военных действий (ст. 19328). Общей сложностью смертная казнь предусматривалась за 42 состава преступления.

Вскоре после Великой Отечественной войны Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 г. была провозглашена отмена смертной казни. Этот Указ установил, что за преступления, наказуемые по действующим законам смертной казнью, в мирное время применяется заключение в исправительно–трудовые лагеря сроком на 25 лет[160].

Казалось бы, что Сталин решил наконец отказаться от бессмысленных кровопролитий. Но в то время, когда в прессе прославлялась мудрость вождя и гуманизм уголовной политики, Берия издает секретную директиву, парализующую, по сути дела, действие Указа об отмене смертной казни. Согласно этой директиве смертная казнь могла применяться специальными судами МГБ по делам о контрреволюционных преступлениях. Таким образом, исполнительная власть свела на нет предписания власти законодательной.

Спустя три года, 12 января 1950 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О применении смертной казни к изменникам Родины, шпионам, подрывникам–диверсантам», а 30 апреля 1954 г. смертная казнь была введена и за умышленное убийство.

Следует, однако, отметить, что Советский Союз вносил в 1949 году на сессии Генеральной Ассамблеи ООН предложение об отмене смертной казни во всех странах мира. Но тогда это предложение не получило поддержки.

После смерти Сталина и разоблачения Берии были отменены Особое совещание и все внесудебные формы рассмотрения уголовных дел. Прокурорский надзор восстановили в его правах.

XX съезд КПСС, доклад Н. С. Хрущева с разоблачением сталинизма, постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» сыграли огромную роль в восстановлении ленинских норм партийной жизни и принципов социалистической законности.

Партией был взят курс на смягчение уголовной репрессии за преступления, не представляющие большой общественной опасности.

Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 года не включили смертную казнь в систему наказаний, а выделили ее в самостоятельную статью в качестве исключительной и временной меры уголовного наказания (ст. 22). Они установили исчерпывающий перечень преступлений, за которые допускалось применение смертной казни. Это: измена Родине, шпионаж, диверсия, террористический акт, бандитизм и умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Основы допустили также возможность применения смертной казни в условиях военного времени или в боевой обстановке и за другие особо тяжкие преступления в случаях, предусмотренных законодательством Союза ССР.

К сожалению, в дальнейшем уголовное законодательство пошло по пути существенного расширения круга деяний, за которые возможно применение исключительной меры уголовного наказания. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с особо опасными преступлениями» смертная казнь была установлена за хищение социалистического имущества в особо крупных размерах, фальшивомонетничество, спекуляцию валютными ценностями или ценными бумагами в виде промысла или в крупных размерах, дезорганизацию деятельности исправительно–трудовых учреждений. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1962 г. смертная казнь была установлена за посягательство на жизнь работника милиции или народного дружинника, изнасилование и получение взятки при отягчающих обстоятельствах. На основании общесоюзного Указа от 3 января 1973 г.[161]УК РСФСР был дополнен ст. 2132, установившей уголовную ответственность за угон воздушного судна, наказываемый при особо отягчающих обстоятельствах смертной казнью.

Таким образом, несмотря на то, что на протяжении семидесяти с лишним лет существования Советского государства неоднократно подчеркивался «временный» и «исключительный» характер смертной казни, последняя продолжала «украшать» санкции 33 статей Уголовного кодекса РСФСР и уголовных кодексов других союзных республик. Другими словами, исключение из правила превратилось в само правило.

Нужна ли смертная казнь в таком законодательном изобилии нашему обществу?

Ответить на этот вопрос положительно или отрицательно можно, лишь располагая статистикой применения смертной казни и материалами социологических исследований, позволяющими судить об эффективности или, наоборот, неэффективности этой меры уголовного наказания. К сожалению, советские ученые–юристы не располагают такой статистикой, равно как не могут проводить социологические исследования об эффективности смертной казни и ее влиянии на преступность. Последнее обстоятельство в немалой степени способствовало и способствует формированию общественного мнения не в пользу отмены или сокращения смертной казни.

Многие искренне полагают, что в. основу борьбы с преступностью должны быть положены устрашение и ожесточение репрессии. «Слишком мягко и нерешительно борются у нас с преступниками… Надо больше сажать и стрелять мерзавцев, мешающих нам спокойно жить и честно трудиться!» Такого рода суждения можно постоянно слышать в самых разных аудиториях. Это свидетельствует о том, что в сознании масс прочно укоренилось убеждение в необходимости ужесточения репрессии по отношению к преступным элементам. Однако в действительности дело обстоит значительно сложнее.

Профессор Г. 3. Анашкин, автор единственного монографического исследования в нашей стране, посвященного смертной казни[162], анализируя практику применения смертной казни, не смог констатировать какого–либо существенного воздействия этой меры на рост или снижение преступности. Более того, несмотря на введение в 1961 году смертной казни за хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах, дезорганизацию деятельности исправительно–трудовых учреждений, фальшивомонетничество и спекуляцию валютными ценностями процент осужденных за эти преступления несколько возрос, составив в 1962 году 72,5% по сравнению с 1946 годом. В период с 1964 по 1969 год в сравнении с 1962 — 1963 годами значительно сократилось применение смертной казни; в это же время судимость за все преступления на 100 тысяч человек населения заметно уменьшилась[163].

23 мая 1986 г. в ст. 23 Основ уголовного законодательства было внесено дополнение, согласно которому при замене в порядке помилования смертной казни лишением свободы оно может быть назначено и на срок более 15, но не свыше 20 лет[164].

Помилование осужденного к смертной казни представляет собой акт Президиума Верховного Совета СССР или Президиумов Верховных Советов союзных республик о замене исключительной меры наказания лишением свободы на вышеуказанный срок. Приходится сожалеть о том, что, несмотря на обстановку гласности в стране, Отдел помилования Президиума Верховного Совета РСФСР не смог предоставить нам данные о помиловании лиц, осужденных к смертной казни. Поэтому мы используем данные Г. 3. Анашкина, относящиеся к периоду двадцатилетней давности. Из числа всех помилованных в период с 1958 по 1968 год осужденные к смертной казни за умышленные убийства составили свыше 90%; за другие преступления смертная казнь применялась значительно реже, поэтому ходатайств таких лиц о помиловании было несравненно меньше. В 1956 — 1957 годах в порядке помилования смертная казнь заменялась примерно каждому пятому, приговоренному к этой мере наказания[165].

Мне представляется, что тенденция уголовной политики последних лет идет в направлении сокращения применения смертной казни и замены ее лишением свободы. Наблюдается заметный разрыв между количеством санкций, предусматривающих смертную казнь, и практикой их применения. Все это говорит в пользу того, что настало время отменить смертную казнь за подавляющее большинство преступлений, за которые она сейчас предусматривается. Смертная казнь — свидетельство определенных издержек общества, которое порой само виновато в том, что появляются убийцы, насильники, изменники Родины и прочие опасные преступники. Все силы общества должны быть направлены на предупреждение преступлений, на создание здоровой, нормальной обстановки во всех сферах нашей действительности. Жизнь человеку дается только один раз и никто не вправе ее отнять, в том числе и государство.

Что бы ни говорили, руководствуясь самыми гуманными соображениями, представители науки уголовного права, какие бы доказательства ни приводили в подтверждение того, что уголовное наказание по советскому уголовному праву не преследует целей кары и возмездия, пока наличествует в законе смертная казнь, от возмездия и кары никуда не денешься.

Принцип талиона, хотя и прикрытый гуманистическими одеждами, продолжает действовать и в социалистическом обществе. Много десятилетий назад К. Маркс писал, что государство и в правонарушителе «должно видеть… человека, живую частицу государства, в которой бьется кровь его сердца, солдата, который должен защищать родину,., члена общины, исполняющего общественные функции, главу семьи, существование которого священно, и, наконец, самое главное — гражданина государства». Вот почему, писал далее К. Маркс, «государство не может легкомысленно отстранить одного из своих членов от всех этих функций, ибо государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника»[166].

Еще в конце XVIII века Чезаре Беккариа, автор знаменитого трактата «О преступлении и наказании», выступая против смертной казни и жестоких наказаний, высказал мысль, которую спустя почти полтора столетия воспроизвел В. И. Ленин: «сила наказания не в его жестокости, а в его неотвратимости».

«Нельзя согласиться с бытующим мнением о том, — справедливо пишет А. Власов, — что с помощью смертной казни можно добиться реальных успехов в борьбе с преступностью. История свидетельствует против этого»[167].

Год назад много толков и разноречивых мнений вызвала выпущенная Рижской студией документальных фильмов кинокартина «Высший суд» (режиссер — Герц Франк). Напомню содержание фильма: студент–рижанин, бывший комиссар студенческого строительного отряда, сын крупного строителя, отмеченного государственными наградами, и матери–юриста — Валерий Долгов с целью ограбления убил двоих: Эмму Бурилину и ее друга Айвара Озолинына.

Фильм начинается с трех фотографий:

Крупным планом отец, мать, потом голенький малыш.

И закончился фильм также фотографией того, кто из этого малыша вырос — убийцы Валерия Долгова. Красивый широкоплечий парень с правильными чертами лица, изящно очерченным ртом, твердой линией подбородка, глазами, как две темные вишни. Создатели фильма снимали Долгова на всех стадиях уголовного судопроизводства, а затем сделали съемки в камере осужденных к смертной казни. И все это — с целью раскрыть психологию убийцы, выявить механизм его нравственного падения, а главное —его отношение к смертному приговору, его состояние в связи с неизбежностью смерти…

«Я презираю себя, — говорит он, — Дай бог, чтобы мне отказали (в помиловании. — О. Ш.)… Надо быть трусом, чтобы до сих пор руки на себя не наложить… Я так люблю людей… Я буду любить даже тех, кто меня к стенке поставит…» Слезы текут по его лицу, но говорит он твердо.., говорит правду, он осуждает только себя.

«И как бы ему ни было нечеловечески тяжко, — справедливо отмечает журналист О. Кучкина, — это и означает, что народился человек там, где был недочеловек».

За несколько минут до,, казни с ним происходит нравственный переворот, переоценка всей жизни, здравое осмысление своих поступков, презрение к самому себе и любовь к людям. Именно в эти минуты до его сознания дошел весь смысл человеческой жизни.

«Имеет ли общество право убить убийцу?» — риторически восклицает О. Кучкина. «Но дело в том, — продолжает она свою мысль, — что убийцы больше не было. Был измучившийся нравственной мукой, сам себе вынесший обвинительный приговор, переменившийся человек. Фильм должен был стать общественным прошением о помиловании не прежнего — иного человека»[168].

Фильм «Высший суд» наталкивает на размышления как философско–этического, так и сугубо юридического плана.

Стресс, вызвавший у преступника переоценку смысла всей своей жизни и осуждение своих поступков, был вызван смертным приговором. В искренность Долгова перед исполнением смертной казни мы не можем не верить. Ведь он не молил о пощаде и не взывал к милосердию. Остается задуматься и поразмыслить вот над чем: неужели общество, кроме смертного пригдвора, не располагает иными средствами, способными вызвать у преступника еще до совершения им тяжкого преступления такое же стрессовое состояние и превратить его в полезного для общества человека?

Мы сейчас стоим у порога реформы уголовного законодательства и судебной реформы, активно вносятся предложения по совершенствованию уголовного законодательства. Многие из них касаются и смертной казни. В модели уголовного кодекса, подготовленного Институтом государства и права АН СССР, предлагается резко сократить круг деяний, за которые может быть назначена смертная казнь, и сохранить ее в качестве крайнего средства борьбы лишь с наиболее опасными преступлениями — измена Родине, террористический акт, диверсия и умышленное убийство при особо отягчающих обстоятельствах[169].

Я бы в своих предложениях пошел еще дальше и предложил оставить смертную казнь только за умышленное убийство при особо отягчающих обстоятельствах, террористический акт и диверсию. Относясь в принципе отрицательно к смертной казни, я полагаю, что сейчас отмена ее за все преступления была бы несколько преждевременной, ибо общественное мнение, с которым нельзя не считаться, не подготовлено к такой отмене.