Так наши юристы порой называют статьи уголовного кодекса, по которым предусмотрена смертная казнь — расстрел. Их у нас много, этих статей, больше, чем в любом кодексе мира. Тут, правда, наблюдается один любопытный парадокс, но на нем я остановлюсь немного позже. И все же ни одна цивилизованная страна не имеет такого сурового кодекса.

Пришло время задуматься над этим. Тем более, что сейчас активно готовится новое уголовное законодательство. Работают комиссии специалистов. Ученые и юристы–практики выступают по этому поводу в печати. Надо бы и общественности высказать свое мнение. Более того, необходимо. Настало такое время, время движения общества к новым гражданским и нравственным рубежам, к новому осознанию себя и своего пути.

Так вот, именно сейчас, мне кажется, следует поставить вопрос о решительной отмене у нас смертной казни. И отстаивать эту точку зрения надо не только горячо, настойчиво, но прежде всего доказательно. Слишком много у нее пока что противников, слишком долго воспитывались мы в противоположном духе. Здесь, как правило, элементарная неосведомленность соседствует с невоспитанностью чувств.

Вот, например, бьет тревогу газета «Советский спорт» (от 27 октября 1987 г.). Рассказав о трагической судьбе наркомана, бывшего мастера спорта, корреспондент приводит читательские отклики, в том числе и такие: «Этих наркоманов надо ставить к стенке, как бешеных собак, а спортсменов из них расстреливать прямо на стадионах при 100 тысячах народа. Это мое предложение», — пишет москвичка Дина Р. и дальше журналист в тягостном недоумении отмечает: «По странности ли, по новейшей закономерности ли, но в среднем семь из десяти писем (подобного рода. — А. А.) присланы девушками в возрасте от 15 до 19 лет». Страшно? Еще бы. Или мнение читателя «Огонька» Д. Петрова из Новосибирска (№ 39, 1987 г.): «Государство без смертной казни — это не государство… По телевизору показать пару расстрелов…»

Мои друзья, ученые–юристы из научно–исследовательского института по укреплению законности и правопорядка рассказали мне как–то об опросе, который был проведен в одном не очень большом, самом обычном городе. Перед определенным числом людей разного возраста, пола, профессии, уровня образования и так далее были поставлены несколько вопросов, и среди них такой: «Что, по–вашему, надо делать со злостными хулиганами?» И больше половины ответило: расстреливать, а некоторые даже потребовали: вешать на площадях. Так люди дали выход своему негодованию, гневу, наконец, своей тревоге за себя и своих близких.

Сколько раз мне приходилось и сейчас приходится беседовать на эту тему порой с весьма образованными и вполне интеллигентными людьми и как часто я слышу от них убежденное, горячее мнение: наказывать так, чтобы леденела кровь, лить «их» кровь, чтобы не текла наша. Словом, все то же: «Государство без смертной казни — это не государство».

Как видите, важный разговор о смертной казни только начинается. И я постараюсь аргументировать подробнее свою точку зрения.

Так вот, у нас имеется семнадцать статей в уголовном кодексе, по которым предусмотрена смертная казнь — расстрел. И здесь кроме «обычных» для уголовных кодексов других стран статей за убийство, шпионаж, предательство Родины (чаще всего, однако, лишь в военное время) имеются статьи, повергающие зарубежных юристов в недоумение и растерянность: за особо крупные хищения социалистического имущества, валютные операции, взятки, изготовление или сбыт поддельных денег.

Откуда взялась подобная жестокость, отразившаяся в нашем кодексе и в нашем общественном сознании? Это серьезный и непростой вопрос, над которым мы долгое время не желали и даже не смели задумываться. Я не говорю о специалистах, я говорю об обществе в целом, об общественном мнении, общественном сознании.

Мне кажется, подобная жестокость родилась из одного опасного заблуждения и, конечно, в весьма «подходящих» условиях. Что это были за условия? Социально–исторические, понятно, определившие в конечном счете и цену человеческой жизни в глазах людей. Высока ли она была? Судите сами.

Я сейчас не буду уходить в глубь веков (хотя при серьезном анализе это необходимо). Давайте начнем с гражданской войны, с четырех ожесточенных и кровавых лет безоглядной борьбы угнетенных за светлое будущее, когда нередко брат шел на брата и сын на отца. Тут цена человеческой жизни, отдельной, единственной и неповторимой, неизбежно упала, как говорят, ниже низшего предела. А дальше? Бесчисленные белые заговоры, разгул уголовщины, саботаж буржуазных «спецов», который в условиях голода и разрухи «тянул» на весах правосудия ничуть не меньше бандитизма. И молодая революционная власть карала за все это высшей мерой.

Вы понимаете, я касаюсь лишь одной стороны жизни нашего общества того времени, жившего святыми идеалами «равенства и братства», идеалами социализма.

Затем наступили еще более крутые времена. Началась поспешная и жестокая «сплошная коллективизация и ликвидация кулака как класса», сопровождавшаяся, как известно, неслыханным нарушением законности, многочисленными волнениями и насильственным, безжалостным разорением и переселением миллионов крестьянских семей. Человеческая жизнь в глазах людей, одна отдельная жизнь, в этих условиях и вовсе мало что значила.

И уж вовсе ничего она не значила потом, в период массовых, развязанных Сталиным кровавых репрессий, породивших сотни тысяч палачей, доносчиков и провокаторов. Причем, все это к тому же теоретически «обосновывалось» антинаучным, провокаторским тезисом Сталина о том, что с победой социализма классовая борьба в обществе якобы нарастает и «врагов народа» становится все больше. Неуемная жестокость подогревалась и лозунгами вроде: «Кто не с нами, тот против нас», «Если враг не сдается, его уничтожают», звавших к непрерывной и безжалостной борьбе. Тот период отмечен такими небывалыми в истории жертвами, таким несправедливым, слепым и жестоким уничтожением ни в чем не повинных людей, что цена жизни стала и вовсе эфемерной в глазах каждого.

Ну, а потом — самая страшная и жестокая из всех пережитых когда–либо нашим народом войн. При всей воодушевляющей святости ее высоких задач и итогов, давшей, однако, после ее окончания огромный рост преступности, в борьбе с которой за жизнь и покой измученных людей, мы, пережив войну, не скупились на жестокость, видя в ней радикальное и быстрое средство искоренения преступности.

Вот тут я и подошел к тому весьма распространенному заблуждению, о котором упомянул выше. Это отнюдь не только обывательское и потому, как бы, безобидное заблуждение. Отнюдь нет. Его сторонники имеются в самых разных по уровню руководящих кругах, дающих и проводящих в жизнь соответствующие указания на этот счет. А само заблуждение можно определить так: ставка на жестокость наказания в борьбе с преступностью.

Вот где истоки «расстрельных» статей. Они, как правило, возникли из обесценивания жизни и направлены якобы на ее защиту.

Но можно ли страхом, запугиванием, жестокостью уничтожить в людях жестокость? Реально ли это? И потому — мудро ли? Вопрос слишком сложен и важен, чтобы отвечать на него исходя из собственных представлений и чувств. Что же поможет ответить на него разумно и мудро? Очевидно, наука. И первая из них — это история.

Я вспоминаю классический пример на этот счет из учебников криминологии, однажды я на него ссылался в своей книге. В давние времена в Париже появилось небывалое количество карманных воров. И парижский муниципалитет издал драконовский указ: немедленно гильотинировать каждого, кто попался на такой краже. Страшный указ зачитывался на самых больших площадях Парижа при огромном стечении горожан, которые с замиранием сердца слушали глашатаев. И вот в этот–то момент на площадях было совершено такое количество краж, какого не знал Париж. Почему? Что, те люди сошли с ума? Ничуть. Просто возникла чрезвычайно благоприятная ситуация, почти невероятная в другое время: люди, жадно слушавшие указ, совершенно забыли о своих карманах. А воришек указ не удержал от неслыханного соблазна, от привычного, дерзкого, злого дела, он лишь добавил этому делу лихости и азарта, доза же страха не изменилась.

Попробуем уйти дальше в глубь веков. «Мрачное средневековье дает нам такой фантастический набор немыслимых жестокостей и пыток, что кровь стынет в жилах при одном упоминании о них. Эти страшные пытки и казни обрушивались не только на головы еретиков и неверных жен, но и преступников. И что же? Я думаю, что даже неверных жен стало со временем отнюдь не меньше. А ведь их «воспитывали» не год, не десятки лет, а века. И меньше ли стала преступность в человеческом обществе? Отнюдь. Куда больше.

Теперь возьмем совсем близкие нам примеры. В 1954 году у нас был опубликован указ о смертной казни за умышленное убийство «при отягчающих обстоятельствах». И что же? Сократилось ли число таких убийств? Мы, к сожалению, точно не знаем об этом, статистика преступлений до сих пор остается для нас закрытой, что, конечно, серьезно тормозит рост правосознания общества. Однако по косвенным и отрывочным данным мы можем предположить, что этот указ не оправдал возложенных на него надежд.

И уж вполне очевидно не оправдали надежд «расстрельные» статьи, введенные позже и направленные против расхитителей и взяточников. Достаточно вспомнить гигантское «хлопковое дело» по Узбекистану, дело по «Океану» или московскому Главторгу, да и немало других. Ведь никого там не испугали «расстрельные» статьи. Никого!

Нет, суровость и даже жестокость законов во все времена «не срабатывала» на благо человека, не облагораживала нравы и не уменьшала преступность, все ее виды, вплоть до самого страшного и опасного — убийства. Мало того. Не приносящая пользу жестокость законов неизбежно порождает ответную жестокость. Это тоже замечено историей.

В руках общества, особенно нашего общества сегодня, имеется множество форм нравственного воздействия на людей. Но одна из самых эффективных всегда была и остается — пример, образец для подражания, некая всеобщая и незыблемая нравственная норма. Понятие это, естественно, весьма широкое. Но я имею в виду сейчас пример один, особый: отмена смертной казни, «расстрельных» статей.

Такие предложения, кстати, уже вносились некоторыми нашими учеными–юристами. У них был при этом еще и особый мотив, я имел именно его в виду, упомянув в самом начале о любопытном парадоксе нашего на редкость сурового кодекса. Дело в том, что многие из «расстрельных» статей либо вовсе не применяются судами на практике, либо применяются крайне редко. Потому–то некоторые ученые и предлагали «освободить» наш УК от этих статей и привести его в соответствие с более гуманной практикой. Но им каждый раз отвечали: «Оставим. Все–таки будут сдерживать». Как видим, все та же давно опровергнутая ставка на суровость наказания, на запугивание, на страх.

Однако куда существеннее тут другие аргументы. Я уже приводил однажды некоторые из них в своей книге (она вышла в 1980 году), но поддержки и даже отклика они тогда не нашли.

Первый аргумент — это уже упомянутый мною нравственный пример. Всем своим авторитетом общество провозглашает, отстаивает и неуклонно внушает поколению людей: человеческая жизнь священна и неприкосновенна. Как говорили в старину: «Бог дал, бог и взял». Только так. Исключая, конечно, навязанную нам войну и защиту Отечества. А что касается суровости кары за совершенное преступление, то, наверное, заключение на длительный срок, а то и пожизненное, перенести даже тяжелее, чем мгновенную смерть. Казнь же рассчитана только на устрашение живых. А на мнимую эффективность устрашения красноречиво указала нам история, давняя и близкая.

Есть и еще один аргумент. Задумывались ли вы когда–нибудь, почему врачам запрещено даже в случае жестокой, смертельной болезни прекратить мучения умирающего? Ведь это, кажется, самое гуманное, что может в данных условиях предпринять врач. Но нет, это запрещено ему не только законом, но и медицинской этикой. Почему же? Потому что — а вдруг? Вдруг что–то случится, некое чудо, и человек поправится? Медицина понимает, что пока она не всесильна и не всезнающа, что таится еще много непознанного в удивительном создании природы — человеке. А кроме того, вдруг врач ошибется и примет тяжкую болезнь за неизлечимую, кризисное состояние за предсмертное? И вот во имя высшей гуманности медицина отказывается от сиюминутной, благородно сознавая и признавая, что она пока не всесильна.

Здесь можно найти некую нравственную и, я бы даже сказал, юридическую аналогию со смертной казнью. И тут присутствует это «а вдруг?». Вдруг что–то случится, сработает какой–то неведомый нам нравственный регулятор из прошлого или настоящего этого человека и он, казалось бы, закоренелый преступник, исправится. Возможно такое? Случалось? Да, случалось. Порой совершенно неожиданно для всех.

В огромной почте, скопившейся у меня, отдельно лежит большая стопка писем от людей, в разное время совершивших преступление, порой весьма тяжкое, порой не одно. Среди этих писем есть весьма интересные и даже необычные. Некоторые из них убедительно подкрепляют изложенною выше мысль. Я хочу привести два коротких письма.

Вот первое, уже давнее. Привожу с некоторыми сокращениями и исправлением в орфографии.

«Многоуважаемый товарищ Адамов! Будем знакомы! Извините за беспокойство, прошу уделить десять минут внимания, меня заставляет обратиться к Вам долг. С большим увлечением и жадностью прочел я в «Юности» Вашу повесть, после чего у меня родилось неудержимое желание кое в чем Вам признаться.

В недавнем прошлом я принадлежал к преступному миру и был одним из активных воров–блатных по кличке «Летун», а позже «Директор» из–за моей деликатности и внешнего покрова. На моих делах везде было обозначено «Рецидив», имел несколько судимостей за кражи и грабежи. Когда меня помиловали от «вышки», я особенно не задумался, представляете себе меня?

Но тут вот что случилось. Освободившись в последний раз из заключения, я ехал к родным в Ташкент, где не был 15 лет. А там незадолго произошло страшное землетрясение. Вы слышали, думаю? А я вот нет. И так ехал. В итоге моя мать погибла в этом землетрясении, отец был в тяжелом состоянии, я его увидел в больнице. И тут, верите, сердце мое дрогнуло, не выдержало перегрузки. Мать и отца я жутко любил, а тут еще море слез кругом, девушки меня, извините, особенно трогали. И я решил честно работать и помогать отцу. Пошел в одну промышленность. И началась у меня интересная и полезная жизнь, а после смерти отца я даже женился. Я свой характер направил на нужное дело и кое–кто, кто плохо работает, меня, извините, побаивается. Сейчас я являюсь редактором стенной газеты и мне доверяют даже подписывать денежно–банковские документы в отсутствие начальства. У меня уже в голове кое–какое образование, а супруга — врач».

Автор письма просил меня срочно приехать и «написать фильм» по его «делу» потому что он будет для всех очень поучителен.

К этому следует только добавить, что он написал абсолютно правдивое письмо, в этом я потом убедился.

И второе письмо.

«Уважаемый товарищ Адамов! Я бы Вам в жизни не написал, если бы не один факт. В журнале «Смена» я прочел Вашу повесть «След лисицы» и был поражен. Как это так, я Вас не знаю, а Вы меня знаете? Вернее, мое «дело»? Иначе как Вы могли описать ту «динаму», которую со мной прокрутили?

Два слова о себе. Кончил Плехановский и был директором магазина «с головой». Искал красивую жизнь и нашел. У меня в гостях были артисты и поэты, а я у них…

Как я получил вторую судимость? Именно за то, что Вы описали. На «очко» шел товар, конечно, левый, а абсолютный дефицит шел налево. Получился даже каламбур, видите? Но это плохой каламбур. По моему делу оказалось две высших меры. Это, кажется, кого хочешь отрезвит. Нельзя зарываться. Но некоторым не дает покоя размах.

Но я Вам не ради каламбура пишу. Я обдумываю заново свою жизнь. В конце концов сорок три года — это еще не конец для мужчины. Как прожить оставшуюся жизнь? Скажу Вам сразу, хочу прожить ее честно, по закону. И не страх меня гонит, клянусь. Но я чувствую какой–то переворот в душе. Тут случилась со мной одна история. Я Вам потом ее опишу…»

Но переписка наша внезапно оборвалась. Истории Игоря Семеновича я так и не узнал.

Однако же и тут тоже: не страх, а «переворот в душе». Внезапно сработал неведомый никому нравственный регулятор. Случилось то самое «а вдруг?».

Есть и второй аргумент, тоже по аналогии с медициной.

Вдруг мы ошибемся и примем тяжкую нравственную болезнь за неизлечимую? Больше того, возможна ведь и судебная ошибка, и человек вообще «не болен», он невиновен, но роковое стечение обстоятельств или небрежность, некомпетентность, наконец, просто умышленная фальсификация помешали это установить.

Что, разве не бывает подобных «судебных ошибок»? Бывают, конечно. Мы и раньше знали об этом. Теперь мы знаем куда больше. Да одних, к примеру, страшных «витебских дел», по которым были жесточайшим образом осуждены ни в чем неповинные люди, один из них расстрелян, а другой, будучи приговоренным к смертной казни, сошел с ума — уже одних этих преступно фальсифицированных дел достаточно, чтобы навсегда зачеркнуть «расстрельные» статьи в нашем кодексе. Но судебных «ошибок» такого рода куда больше. Это мы тоже теперь знаем. И необходимо иметь возможность их хотя бы исправить рано или поздно. «Расстрельная» статья навсегда отрезает такую возможность. Навсегда.

И еще одна тревожная проблема встает за всем этим: кому мы доверяем это острейшее оружие в борьбе с преступностью, оружие, которое столь часто оборачивается против наших же принципов и задач, сея безвозвратные потери? Как же еще часто, недопустимо часто (если вообще считать, что какой–то «допуск» тут возможен!) встречаются среди наших следователей, прокуроров, судей люди малокомпетентные, трусливые, равнодушные, недобросовестные. И удивительно и страшно, что их, по–видимому, никто даже не пытается привлечь к ответственности за фальсификацию следствия, за неправосудные, несправедливые приговоры по явно сфабрикованным делам, о которых мы теперь то и дело читаем. Вы хоть раз видели сообщение о процессах над подобными судьями, следователями и прокурорами? Выходит, их не было, таких процессов? Почему? Ведь в Уголовном кодексе РСФСР, как и других союзных республик, есть специальный раздел: «Преступления против правосудия».

Так из глубин всплывают сегодня темные пятна прошлого, жуткое эхо давнего сталинского террора и глубокого равнодушия недавних «застойных» лет. Все та же цена человеческой жизни, которая когда–то ничего не стоила в глазах людей. Но ведь это уже сегодняшние люди! Многих из них и близко нельзя подпускать к правосудию.

И здесь тоже не срабатывает наша, казалось бы, вполне демократическая система выбора судей. У нас давно отбили охоту, вкус, интерес к таким выборам, превратив их, как впрочем, и всякие другие выборы, в пустую формальность, в жесткий административно–командный акт. Мы привычно и равнодушие! идем на избирательные участки, а то и просим кого–либо проголосовать за нас и бросить в урну бюллетень с одним–единственным именем совершенно незнакомого человека, которого кто–то назначил нам в судьи. Вот так и. голосуем, как двадцать, сорок лет назад, а потом возмущаемся и страдаем, когда тот или иной судья оказывается недостоин поста, на который мы же его и избрали.

Ну, а некоторых судей надо просто заново учить юридической грамоте. А как же иначе? В нашей печати приводились данные анкетирования столичных — столичных! — судей. Они меня поразили. Оказывается, лишь 64% из них согласились, что гласность судопроизводства помогает правосудию! А на вопрос «способствует ли повышению правосознания публикация материалов о работе судов?» большинство судей ответило «нет». Большинство! Таково правосознание самих судей.

О, не всех, конечно. И это не дежурная, стандартная оговорка. Я встречал превосходных судей, которыми можно гордиться и которым можно бестрепетно вручить судьбу человека. Таких судей я встречал, конечно, и в Москве. Но… все–таки большинство из них ответило «нет» гласности в судопроизводстве — краеугольному камню нашего правосудия. А потому можно ли ждать от них правосудных решений? Можно ли вкладывать в руки таких судей «расстрельные» статьи, после применения которых уже ничего исправить нельзя?

Вот какая еще встает проблема, когда мы обсуждаем судьбу злополучных «расстрельных» статей в нашем кодексе. Та самая проблема кадров, о которой шла речь еще на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС. Как же она болезненна, тревожна и безотлагательна в нашей правовой области!

Один старый адвокат, в прошлом моряк, сказал мне однажды: «Если шлюпка — визитная карточка корабля, то правосудие — визитная карточка общества». Это справедливо. И нам много надо сделать, чтобы наше сегодняшнее правосудие отражало наше время открытой, честной и справедливой борьбы за подлинные идеалы социализма. И гуманизм есть неотъемлемая его часть.

Давайте же обойдемся без жестоких и бессмысленных «расстрельных» статей в новом нашем кодексе. Совсем обойдемся. Навсегда.

…И вот мы уже видим в газете вынесенный на народное обсуждение проект Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, и снова в статье 41 читаем: «В виде исключительного наказания, впредь до его полной отмены, допускается применение смертной казни — расстрела…» Вот видите, все–таки снова расстрел! Когда же законодатель предполагает эту «полную отмену»? В каких немыслимых, идеальных условиях эта «отмена» окажется возможной? Ведь санкция очевидно уже сегодня не эффективная в смысле воздействия на живых — страх не действует, мы убедились в этом, более того — мера вредная, ибо авторитетом государства как бы освящается убийство, и потому никак не ведущая к смягчению нравов. Но как мы, однако, любим осторожничать, любим половинчатость там, где нужна разумная, мудрая и бесповоротная решимость, как боимся расстаться с неразумной, но зато привычной жестокостью, выдавая боязнь решительных перемен за мудрость. И потому я повторяю свое предложение: совсем обойтись без «расстрельных» статей. Навсегда. И тем, кстати, показать наши сегодняшние передовые, гуманные позиции в мировом уголовном законодательстве: наш путь в ходе перестройки — от самого сурового к одному из самых прогрессивных уголовных кодексов в мире.