Миссионерская группа является реальным и осуществимым путем разрешения того противоречия, которое подтачивает современное человечество.

Действительно, его разрывают два противоположные стремления, оно пытается найти баланс между ними и не находит равновесия. С одной стороны — это утверждение своего «я», стремление к личному расцвету, независимости и свободе, а с другой — это тяготение к коллективизму, с его все более гнетущим обезличиванием, которое поглощает жизнь больших масс людей. Драма современного человечества состоит в том, и мы на этом настаиваем, что оно разрывается между отстаиванием своего «я» и растворением в анонимном «они».

Однако каждый человек индивидуализирован. Человек есть свободная и автономная личность — он не может быть средством достижения обезличенных целей; у него есть свое «я», которое он отстаивает. Для себя я самоцель: в этом утверждении есть доля истины. Но верно также и то, что стремление к самоутверждению нередко переходит в отрицание личности другого. Самоутверждение часто оборачивается желанием господствовать. Здесь и начинается индивидуализм.

Правильно также и то, что для человеческой природы характерна коллективность. Каждый из нас всем своим существом укоренен в человечестве. Нам нужны все другие люди. Откуда берется шерсть, из которой сотканы наши одеяла? Из Австралии. А кофе, который мы пьем? Его выращивают в Бразилии или Африке. Я уже не говорю о работе ученых, о прессе и пр. Человеческая личность является ею только в условиях общества.

Таким образом, две противоположные силы претендуют на всю человеческую жизнь. Как должны они сопрягаться?

Нейтрализуя друг друга, наподобие двух паровозов, которые тянут состав в разные стороны? Нет, я уверен, что мы должны предложить людям нечто лучшее.

Сравним человечество с большим лесом. Деревья растут из земли, а корни переплетены так, что их не разъединишь: это и есть коллективный аспект. И вместе с тем, каждое дерево верхушкой и ветвями тянется к небу и не срастается с соседними деревьями — это аспект индивидуальный. Но ведь прорастание корней и вытягивание ветвей являются результатами одного и того же жизненного импульса. Как же человек, с его социальностью и индивидуальностью, должен конкретно поступать, чтобы сохранить и свои социальные корни, и индивидуальные ветви?

Убедительный ответ на это дал только Иисус:«Вы — дети Божии».И нет жизни личности более глубокой, чем в качестве усыновленных Отцом. Источник своей собственной жизни и ее образец каждый человек находит в жизни Самой Троицы,«мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему»(1 Ин 3, 2). В этом и состоит подлинно личное призвание: когда каждый из нас преобразится, то станет подобен Богу.

Об этом нужно почаще размышлять, особенно в те грустные дни, когда говоришь себе: «Ну и странный же ты тип... бедняга». И это правда, потому что я — бедное и неудачное создание. Но я призван к обожению, и только в этом мое «я» приобретает чрезвычайное значение и абсолютную автономию. Да, я — независимое существо: я укореняюсь прямо в Боге, без посредников.

Но вместе с тем все люди едины со Христом. Мы не только «подобны» братьям, мы и есть братья. В этом — тайна мистического Тела. Все мы — одно Тело. Я соединился со Христом и поэтому вошел в глубочайшее единство со всеми людьми.

Иисус не говорит подобно Марксу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Он говорит гораздо больше: «Вы все — одно, Божественное единство». Эта истина должна стать для нас жизненной реальностью. Только тогда миссионерская группа обретет всю полноту значимости. Внутренняя жизнь христианина углубляется сверхъестественным путем от того, что он — часть Христа; и его жизнь связана и спаяна с жизнью других именно потому, что он — часть Христа. И только эта мистическая реальность может объединить и удовлетворить великие искания и великие надежды современного человечества.

Настоящая миссионерская группа — это и есть то место, где без фанфар и барабанного боя, без вспышек и мечтаний, повседневно сосуществуют индивидуальное своеобразие и солидарность во Христе...

Агапе изо дня в день

Агапе, или милосердная любовь, учит нас одновременно видеть и Бога, и ближнего. Углубленное чувство Бога и единения с Ним является тем обязательным ферментом, в котором нуждается всякая совместная жизнь. Одиночество и общение устремляются друг к другу ради того, чтобы мы согласились жить для других. Как член миссионерской группы, я соглашаюсь жить в интересах другого, причем этот другой зовется то Богом, то Пьером, Жаном или Полем. В обоих случаях необходимо, чтобы я отказался от абсолютной автономии и согласился допустить в мою жизнь другое существо: Бога или ближнего. При этом, однако, каждый член группы сохраняет свою индивидуальность.

Вот как рассказывает о своем долголетнем опыте «жизни в группе» Жак Маритен. Группу образовала его семья вместе с Верой — сестрой его жены Раисы (обе из России. —Ред.).

Эту часть его воспоминаний можно назвать «Одиночество и общение»:

«Я думаю, что люди всегда заблуждаются, полагая, что единство христианской жизни устраняет из жизни все сокровенное, некоммуникабельное и что оно должно мыслиться как некий благочестивый «общий котел», когда излияния, в которых каждый, по-видимому, должен внице, дымящейся горячими парами семейной радости.

Наш опыт был совсем иным!

Не думаю, чтобы между тремя человеческими существами возможно было более тесное и глубокое единение, чем то, которое сложилось у нас. Каждый из нас с предельной искренностью был открыт к двум другим. Каждый из нас был исключительно восприимчив к двум другим и был готов ради них на все. Наша жизнь держалась как бы единым дыханием.

При этом, однако, не только оберегалась личная индивидуальность каждого, не только каждый питал священное уважение к свободе другого, но в лоне этого удивительного союза любви, созданного милостью Божией, каждый из нас сохранял неприкосновенное одиночество.

Что за тайна! Чем больше мы сближались, тем самостоятельнее продвигался каждый из нас; чем больше мы брали на себя бремя другого, тем больше сами несли каждый собственное бремя. Итак, если единство нашего маленького стада с годами непрерывно возрастало, то одиночество каждого из нас только углублялось и бывало, по правде говоря, порой жестоким. Но это уже зависело от Бога.

Отмечу только, что обе сестры были очень замкнуты. Раиса скрывала свои духовные сокровища и горести в блеске ума и очаровательной легкости речей, а Вера хранила их в особой молчаливости, таившей в себе доброту, царственно-свободную живость, дух чистосердечия и риска. Одиночество Раисы было одиночеством поэта с восприятием невероятно тонким и деликатным, поклонником всех красот мира, одновременно изведавшим и глубины Креста, целиком отдавшимся созерцательной жизни и жертвенной любви.

Жизнь Веры была жизнью существа созерцательного, облеченного в одежды сестры милосердия, существа на редкость сильного, сострадательного к скорбям других, желанного участника трапезы Спасителя.

А мое собственное одиночество? Сдается мне, что оно было одиночеством некоего неумелого водолаза, который продвигается как придется в подводном царстве коварных истин и призраков времени. Никто никогда не узнает, какие темные печали и отчаяние могут искушать философа по мере того, как он погружается в познание себя и проникается чувством великой жалости к этому миру. Здесь, на земле, его может успокоить лишь ночь, если в этой ночи, которая ближе к Богу, чем день, невидимая и любящая рука будет вести его, как слепого».[68]

В 1963 году состоялся Синод протестантских церквей Франции, собравшихся с целью изыскания путей к единению. Пастор Шарль Вестфал обратился к участникам Синода с некоторыми соображениями о Тайне Церкви и об искушениях, подстерегающих стремление к единству:

«Ибо какого единства мы желаем? И в чем должна заключаться роль Федерации в этих поисках? Нас подстерегают три искушения:

• стремление к единству, которое обеспечивалось бы строгой унификацией и авторитарностью церковного администрирования, — это можно назвать «римским искушением» до II Ватиканского Собора;

• стремление к единству, которое обеспечивалось бы буквальным подчинением жестко фиксированному исповеданию Веры или некоторым отдельно взятым положением Писания, — стремление, которое я позволил бы себе назвать «сектантским искушением»;

• стремление к федеративному единству, которое не связывало бы нас слишком строгими обязательствами и, в случае необходимости, защищало бы друг от друга; это искушение добросовестного протестантизма.

Задача нашей Ассамблеи — найти понятный ответ на вопрос может ли Церковь в мире преодолеть все эти искушения?

Не будем забывать, что единство Церкви есть Тайна, Тайна Тела Христова, членами Которого мы все являемся. Эта Тайна открывается нам только в Вере, и только в Вере она и может переживаться. Единство создается и поддерживается не силой организации, какие бы формы она ни принимала, но свободным приятием верующими велений Духа и братским послушанием своему призванию, которое они признают своим общим призванием. На этом пути все структуры, необходимые для выражения единства, будут нам даны Господом, когда Он Сам этого захочет. Эти структуры всегда будут относительными, вторичными и временными, ибо окончательная структура может быть только в Царстве Божием. Но Богу угодно, чтобы в активном, трепетном и радостном ожидании грядущего Царства мы все вместе несли бы окружающему нас миру не только Слово Примирения, но и явные пророческие знаки такого Примирения».