Все началось с социологической анкеты. Епископы Франции были обеспокоены таким вопросом: почему бретонцы, в своих деревнях истинные католики и искренне практикующие прихожане, легко отказываются от церковности, как только покидают родные места в поисках работы в Париже и других больших городах? Такой вопрос был поставлен перед о. Дебре, который и решил досконально в нем разобраться.

Первая его констатация: было бы ошибкой рассчитывать, что уход бретонцев в города прекратится в ближайшее время. Если рассматривать жизнь морских рыбаков, то, напротив, следует предвидеть новое усиление этого процесса. «Если так пойдет дальше, — указывал доминиканец, — то Франции будет достаточно и 30 тыс. рыбаков вместо 85 тысяч, имеющихся сегодня. И будет ли благом для нации, когда 55 тысяч ее сынов-поморов умножат число ее служащих или рабочих в предместьях?»[51]

Итак, проблема весьма серьезна. О. Лебре решил разобраться в ней не иначе, как только путем глубокого изучения фактов, путем систематического наблюдения. Именно так он и подошел к изучению положения морских рыбаков на всем побережье Франции. Его подход к делу потребовал много больше, чем способно дать хладнокровное наблюдение ученого. Необходимо «выработать привычку замечать все, что имеет отношение к человеку, для того чтобы поддерживать хорошее и устранять плохое... Необходимо фиксировать все либо в момент наблюдения, либо в конце дня»[52].

Так, живя в состоянии пристального внимания к рыбакам, видя их жизнь во всей ее полноте глазами веры, о. Лебре пришел к идее общности судьбы(communaute de destin).В самой глубине и истоках его деятельности лежало евангельское милосердие. Главное — сотворить в себе «внутреннюю силу милосердия», а для этого — жить в единении с этими людьми, стать одним из них, принять в сердце всю их нищету.

«Тот, кого коснулась жалость, — писал он, — становится уже не тем человеком, каким он был раньше. Ожоги человеческих несчастий, одного за другим, одной группы людей за другой, страны за страной, континента за континентом, каждый раз бросают человека во все более ожесточенную борьбу, во все более трудные мероприятия. Чем больше совершает милосердный человек, тем больше убеждается, как это мало в сравнении с тем, что следовало бы сделать»[53].

Кроме того, необходимо исходить из фактов, превращать их в факты собственного опыта. Ничто не может заменить прямого наблюдения. Чтобы обрести реальное знание людей и их жизни, обязательно нужно испытать на себе ее условия в течение длительного времени»[54]

Такое исследование, строго научное и в то же время сердечное, привело к пониманию роли общности судьбы. Апостол Иаков сказал:«А я покажу тебе веру мою из дел моих».Как осуществить это в современной жизни, работая с той или иной социальной группой? О. Лебре встречал слишком много людей, которые так и не вышли за пределы чувств, эмоций, интеллектуализма: так бывает, когда в социальной группе исчезает вера, а люди проливают слезы, строят прекрасные теории, уносятся в абстракции. Встречал он и дилетантов, которые тешатся тем, что ловко жонглируют фактами из жизни, засыпают людей вопросами только ради удовлетворения собственного любопытства.

Он считал все это не только бесплодным, но и вредным. Апостольская задача идет гораздо дальше: только «взяв на себя ответственность за людей, полностью погрузившись в их трудности, можно убедить в истинности своей жизни и самоотдачи» (обратите внимание на транспонирование слов апостола Иакова на современность).

Что означает «взять на себя ответственность»? Вот что пишет о. Лебре:

«Это акт твердой воли и решительной любви, в котором борющийся принимает на себя ответственность за конкретную группу людей перед своей совестью и перед Богом. Борющийся связывает себя с этой группой: он включается в нее, делает ее своей и как милости ожидает, что чудом любви члены этой группы примут его и будут считать своим. Это происходит без деклараций, без трескотни. Это дело души, которое выразится в слиянии без заметных внешних проявлений»[55].

Вспомните, ведь уже апостол Павел говорил: «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими». А для этого нужно до основания изучить среду, профессию, группу людей и проанализировать факты. Нужно связать себя с людьми для того, чтобы вместе с ними попытаться найти средство преодоления их бед. Именно так связал о. Лебре свою жизнь с рыбаками Атлантики. И только тогда он постиг, что же означала на деле общность судьбы для этих океанских рыбаков.

Общность судьбы возникает тогда, когда люди разделяют единство жизненного опыта, когда они подвергаются одинаковому риску, преследуют одинаковые цели. Было ли их пять в лодке или тридцать на большом рыболовецком катере — никто из них жалованья не получал. Они делили между собой улов по кооперативному принципу. Каждому — судовладельцу и всему экипажу, от капитана до юнги, — полагалась определенная часть. Все вместе радовались, если ловля была удачной, и все зависели от превратностей моря. Между людьми, получающими заработную плату, и теми, кто связан описанной общностью судьбы, существует огромная разница.

В то время как о. Лебре делал свои наблюдения, Густав Тибон, философ и сельский житель, подметил подобную общность судьбы у крестьян его деревни в долине Роны. Если случалась гроза с градом, то урожай страдал как у богатого, так и у бедного. Даже мелкие торговцы, как, например, башмачники, оказывались солидарны с крестьянами — если погода не благоприятствовала и урожай был низким, то и с деньгами становилось плохо, и торговля не шла. В то же время и почтальон, и преподаватель, и служащий системы социального обеспечения, и даже священник — то есть все получавшие твердое жалованье — автоматически оказывались исключенными из сферы общности судьбы.

Существует ли общность судьбы на заводах? Александр Дюбуа, металлург и директор завода специальных сталей, рассказывает, что в шесть часов вечера инженер на заводе замечает про себя: «Уже! Как быстро летит время!». А в это время рабочий уже давно мечтает лишь о том, как бы поскорее уйти домой. Поэтому на заводах рабочие и инженерно-технические кадры не связаны общностью судьбы.

Именно в такой перспективе следует понимать жизнь Симоны Вейль, которую я встретил в то время в Марселе[56]. Она считала крайне важным понять отношения между трудом и тружеником изнутри. Она тоже увидела, что узнать это невозможно, пока не станешь таким же тружеником. Вот почему она, преподаватель с ученой степенью, решила стать рабочей. И, стремясь до конца понять проблемы жизни рабочих и профсоюзной деятельности, она обнаружила необходимость общности судьбы. Позднее это стремление к общности, которое как бы сливалось со всем ее существом, привело ее к смерти от истощения в Лондоне во время войны. Знавшие ее шахтеры Сен-Этьена говорили о ней: «Она была не жилец, она была слишком образованна и ничего не ела!».

Итак, я думаю, что жизнь того или иного общества, будь то маленькие группы или целые нации, подчинена определенным незыблемым законам. И первым из этих законов является общность судьбы: быть счастливыми вместе или быть несчастными вместе — вот что это означает. И если исчезает общность судьбы, то человеческая группа либо теряет жизнеспособность, либо впадает в анархию.

Докер среди докеров

Как вам известно, я и сам в свое время прошел через опыт общности судьбы. Я был тогда секретарем в журнале «Экономика и гуманизм», а следовательно, и непосредственным сотрудником о. Лебре.

О. Лебре решил опираться на конкретные факты, чтобы его забота о судьбах людей была настоящей, и я очень быстро смог убедиться в следующем: что такое общность судьбы, познается не из книг, но из совместной жизни с людьми. И тогда, силою обстоятельств, я пришел к выводу: в мире докеров, по крайней мере в Марселе, нет никаких черт общности судьбы. Действительно, у тружеников Марселя не замечалось никакой солидарности. Найм рабочих происходил каждое утро. Мастер отбирал несколько рабочих на текущий день, оставляя всех остальных в ожидании какого-то другого заработка. Тем более не было ничего общего у докеров и с организациями порта. И докеры чувствовали себя отрезанными, выброшенными из той цивилизации, которая их эксплуатировала. И поэтому, если им удавалось украсть какие-то товары, они не испытывали ни малейших угрызений совести, ни какой-либо неловкости.

Вот так я смог осознать, пережить на собственном опыте, что представляет собой либеральный капитализм в его наихудшем виде. Оставаясь нередко без работы, я спрашивал себя, всегда ли и прежде так было в Марселе, и это побудило меня немного поинтересоваться историей. И я пришел к важному открытию[57].

В 1860 году марсельские «носильщики» были организованы в настоящее сообщество, ассоциацию под покровительством свв. Петра и Павла, которая имела само управление и насчитывала три тысячи человек. Стоимость разгрузки каждого корабля делили на определенное количество частей и распределяли в соответствии с точными правилами между руководством и рабочим. Как и у бретонских моряков, у всех у них была общая выгода.

В ассоциации, организованной марсельцами для марсельцев, сами члены и устанавливали распорядок. Те, которые не посещали общие собрания, подвергались штрафу. Носильщик, «который позволял себе припрятывать какой бы то ни было товар, исключался из ассоциации навсегда».

В то время грузчики составляли элиту марсельских рабочих. При найме рабочих патрон не имел свободы поступать как ему вздумается. Он мог по своему усмотрению выбрать половину рабочих, но другую половину он должен был занести по порядку в список ожидающих, чтобы каждый имел возможность заработка. Перед призывом на военную службу молодые рабочие пользовались преимущественными правами подряда, причем это распространялось и на вернувшихся из армии.

Кроме того, отдавая в общий фонд 2% своего заработка, грузчики пользовались правом на бесплатную медицинскую и фармацевтическую помощь, на пенсию в старости; в случае же смерти — семья получала 300 франков, для организации приличных похорон. И все это в 1860 году!

Однако в один прекрасный день в Марсельском порту обосновалась некая парижская компания. Она приняла решение обходиться без ассоциации грузчиков и нанимать рабочих по своему выбору. Ее лозунг был такой: «Свободная работа на свободном причале!» В 1865 году грузчики возбудили судебный процесс против компании. Но суд признал ее правой.

С тех пор ситуация лишь ухудшалась. Приток рабочей силы извне. Мизерные заработки. Забастовки. Так этот маленький мир, который в 1860 году жил подлинной общностью судьбы, скатился до уровня люмпен-пролетариата.

Этот пример с очевидностью доказал мне одну истину, которую мы, католики, слишком часто недооцениваем: социальные структуры могут калечить человека, но могут, напротив, способствовать его расцвету. Какими же средствами можно было преодолеть нищету марсельских докеров? Только по-настоящему разделяя жизнь этих людей и их семей и проводя одновременно углубленное экономическое и техническое исследование.

Мы можем говорить о жизни какой-либо группы людей только в той мере, в какой сами эту жизнь разделяем. Нам часто кажется, что мы преисполнены пророческой миссии, и мы стремимся высказать свои суждения. Однако начинать надо с того, чтобы полностью разделить жизнь данной группы людей. Иначе мы будем выдавать одни лишь отвлеченные идеи.

Что касается специального изучения вопроса, то в книге «Марсельские докеры» я писал следующее:

«Открываются две возможности реформы, прямо противоположные друг другу, — либо мы ищем глубинную причину разлада, его корень, и действуем на этой глубине, как хирурги, иссекающие опухоль, либо мы продолжаем видеть лишь поверхностные симптомы зла, многочисленные и непостижимые, пытаясь облегчить их добрыми средствами старушек...

Частичные реформы не восстановят суть и справедливость. Суть решения проблемы не в том, чтобы улучшить участь докеров в том-то и том-то, но в новой организации экономико-социального комплекса, каковым является порт, то есть в воссоздании из разрозненных обломков живого организма, в котором, если одна из частей вышла из строя, все другие части начинают действовать сообща, чтобы выправить положение дел»[58].

В результате этого исследования, успешно проведенного журналом «Экономика и гуманизм», в 1947 году был принят закон, обеспечивающий докерам гарантированный заработок. И с тех пор можно было видеть, как постепенно эти субпролетарии снова становились полноценными людьми. И снова работа докера стала рассматриваться как хорошая профессия. Была установлена структура экономических отношений, дающая этим людям возможность жить настоящей жизнью.

В те же годы я услышал голос папы Пия XII:

«Разве позволительно Церкви, Матери столь любящей и озабоченной благом своих сынов, оставаться безразличной к их трудностям, приспособляться или делать вид, что она не замечает и не понимает тех социальных условий, которые, вольно или невольно, делают нелегким и практически невозможным христианское поведение в соответствии с заповедями Высшего Законодателя?».

(Выступление в праздник Пятидесятницы, 1941 год).