16 Июля, вечером

Возлюбленная, божественная девочка! Сегодня разговаривал я с Гольштейном, и вот что он сказал:

«Поезжайте к ней, — были первые его слова. — Возьмите свои волюмы1306 и отправляйтесь к ней!»

Причина твоего недомогания главным образом нравственная: физически ты здорова; должно нравственно хорошо себя чувствовать и быть спокойной. —

После столь сильного retour des couches1307, как ты имела, должно ожидать большого запоздания регул, — до двух месяцев; очень возможно, что ты прождешь месячных еще 4 недели; медленность их прихода вовсе еще не признак новой беременности.

Возвращение в Париж абсолютно вредно для твоего здоровья. Должно пользоваться горным воздухом и отдыхать до самого переселения в Милан. Это физическое укрепление есть лучшее приготовление к твоему дебюту (о котором Г<ольштейн>, на основании женевского успеха, говорит уже с уважением… «О, люди, жалкий род, достойный слез и смеха, жрецы минутного, поклонники успеха!…»1308).

Должно хорошо питаться, заменяя пищу, при отсутствии аппетита, молоком. Обычный режим твой должен быть по меньшей мере 3 литра молока. Количество, меньшее 2‑х литров, не оказывает никакого действия. И есть должна ты свинину. Свинины нет в Gryon — не отговорка. Купи окорок в Вех, и он станет тебе надолго… Купи окорок в Вех!.. Купи окорок в Вех!!

Возлюбленная, я принимаю за тебя решение, так как тебе трудно думать и решать. В Париж ты не едешь. Я приезжаю к тебе с булонской семейкой. В половине Сентября мы переедем в Милан.

Я надеюсь, что ты не будешь протестовать против потери уроков у Гейрот. Действительно ли они так необходимы? И разве не заменимы они уроками в Милане? И — raison supreme1309 ^— не дороже ли твое здоровье этих уроков? —

Как и где мы устроимся, предоставляю решить тебе, основываясь на признанном тобою принципе отделения девочки от большой семьи. Можно ли поселить ее в Gryon отдельно, приставив к nounou1310 Шарлотту, вместо Дуни, и отдав Дуню большой семье — ради [внешней] apparences1311 и без потери существенного, так как девушки будут одинаково следить за содержанием Пантерки? Или мы возьмем Пантерку с собой?.. Если она будет в Gryon, не ищи для нас местечка, мы сами вдвоем отыщем себе уголок.

Распорядись относительно парижских вещей. Я думаю мебель продать не всю, а твою колоссальную <?> кровать, напр<имер>, отправить потом, малою скоростью, в Милан. Куда бы девать покамест другие вещи?

Приезд наш должно подготовить, по–моему, к Августу или концу Июля.

Вот тебе весь проект. Если лень думать, предоставь все устроить мне. Если не лень, пришли твои соображения и инструкции…

Милая девочка, не думай, что я хочу решать все за тебя. Я все сделаю, как ты хочешь и велишь, но думаю избавить тебя от беспокойств и колебаний, говоря, что имею une idee arretée1312 относительно нашего образа действий1313.

Адрес наш мы с тобой никому не скажем; не нужно, чтобы и брат твой знал обо мне и девочке. —

Г<ольштейн> очень, очень был мил. После завтрака он, я и Дуня поехали вместе на пароходе до Лувра, так как Дуню пришлось свести к дентисту, который ей пломбирует два или три зуба; я просил его о conditions favorables1314, потому что Дуня как gouvemante1315 у детей знакомой семьи сама зарабатывает хлеб.

Пантерку Г<ольштейн> очень похвалил. Даже ее белизной не остался вовсе недоволен, говоря, что на то она и блондинка. И кормилицей очень был доволен, и образцовым содержанием ребенка. А меня встретил замечанием: «Можно ли было создать существо, до такой степени похожее на себя», и инсинуировал, будто Пантерке недостает только пенсне, бороды и сюртука, чтобы, при известном увеличении пропорции, вполне удовлетворительно заменять мою особу. На что я возразил, что хотел бы видеть в Лидии повторение Лидии и что ее материнские глаза, рот и улыбка вполне удовлетворяют это мое желание. В самом деле, вчера я вдруг имел sursaut1316 удивления и радости, увидя, что маленькая Пантерка сделала мне улыбку и прищурила глазки совсем, совсем, как ты! У меня даже сердце прыгнуло от впечатления тебя.

Затем, дорогая возлюбленная, до свидания, потому что места нет и потому что теперь я с ума сошел на мысли о свидании! О, как хочу тебя опять видеть, целовать, ласкать, ласкать тебя до безумия! Я был очень счастлив сегодня письмом Сережи, даже Гольштейну похвастал его дружбой, которой очень горд. Сегодня, жаль, негде и некогда писать ему. Целую его и благодарю. Целую также Тика1317 за нежную страсть к тебе, и Верушка <так!> за интерес к французским романам.

Весь твой В.

Анне Николаевне прошу прочесть вслух вот что: «Дорогая Анна Николаевна, помните свое слово и держите Лидию в ежовых рукавицах; велите ей есть свинину и пить три литра, не послушайтесь ее, не уступите ей, заставьте ее лечиться и молчать. Будьте здоровы и не поминайте лихом». Милая девочка, лекарство1318, вчера мною посланное по ж<елезной> д<ороге> (так как на почте не брали) не пей и не доставай из Вех! п<отому> ч<то> запоздание не ненормально, и чтобы не повредить себе, Г<ольштейн> ничего не велел делать для ускорения регул.

Не могу не обратить твоего внимания на одно весьма… весьма… неожиданное место твоего письма, а именно: «Я, лично, не сомневаюсь (подразум<евается>: в своей беременности), тем более что (sic!) у здешнего учителя (!) 11 человек (подразумевается>: детей), а ему нет 40 лет. Кстати (??!), у меня поклонник» и т. д.1319 Все, что можно заключить из приведенного текста, основываясь на его букве и оставаясь в пределах логики, но не допуская слишком далеких и смелых предположений, это — что твоя беременность и плодородие молодого грионского учителя находятся в [прямой связи] таинственной, но непосредственной связи…

Очень счастлив, что часы не пропали… Почему ты не любишь печатных букв? Угадал ли я девиз?

Целую мои часы, часы моего счастия… Поручил бы тебе поцеловать, да ты не можешь…

В.

Nounou сегодня попросила денег, которые понадобились ее родным, и я отдал за 3 месяца (по 45 фр<анков>) — 135 франков.

Консьержка все говорит, что никто больше тебя не спрашивал. Попросила плату до октября.