26 Марта 95 г.

Мой возлюбленный, итак, ты не вернешься в понедельник! Я не понимаю только двух вещей: 1) зачем ты спрашивал меня на вокзале в Риме в то грустное прощальное утро: скажи, когда мне вернуться? 2) к чему ты в Риме говорил, что твоя работа окончена почти и что ты остаешься в Риме лишь для Гревса. Впрочем, не хочу вступать в письменные разъяснения. Конечно, я знаю и верю, что ты вернулся бы, если мог. А всё же поджидаю описание пикника с Mme Модестовой399и (забыла фамилию интересной второй дамы400). Много ли стихов преподнес ты им?

Кстати о стихах401: они, кажется, прелестны и ужасно античны. Но ведь стихи всегда лгут, и твой мудрый ответ Эроту также лишь поэтическая вольность. Я смотрю на будущее как на последнюю кровопролитную войну со своею любовью, и это будущее так мрачно, что стоит передо мной как гигантский гроб, от которого я подло и трусливо отворачиваю взор. Не знаю, друг мой, снесу ли я живою жизнь в гробу. Видишь ли, быть может, вид у меня и цветущий, ибо дух мой, когда бодрствует, то окрыляет тело: наводит на щеки обманный румянец и зажигает взор обманным огнем. Что же касается тела, не знаю, право, что со мною.

Меня берет страх за свою кариеру. Дебютировать с моими силами немыслимо. Я ложусь в 8 часов и засыпаю тотчас. Сплю до 8‑го часа утра, затем лежу до 11-ти, т. к. Varesi402уехала на несколько дней. Когда я подымаюсь, у меня сильно кружится голова. После обеда тотчас я опять падаю и лежу часа полтора, после чего встаю, пишу тебе, читаю немножко (и то писать трудно: рука скользит по бумаге), а в 4 иду на tram и еду в Cascine к детям, где сижу и дышу, точно чахоточная. Ничего у меня не болит, ем хорошо и лечить мне нечего. Даже сердце не болит, но там, во мне, глубоко, глубоко точно змея черная клубком свернулась, и я смутно чувствую ее, когда она точно слегка содрогается во мне, и от этого смутного сознания ее движений мне становится так страшно, что я хочу кричать и рыдать, но я сдерживаюсь, закрываю глаза и прячу голову под крыло, как страус. Но змея там, и вот пройдет 3, 4 недели, и она разовьет свои кольца и задушит меня черною безысходною тоскою. Ах, не всё ли равно? Ведь кто–нибудь ежеминутно задыхается на этом свете от горя и тоски. Почему же другая, а не я. Только бы скорее. Вчера в понедельн<ик> ровно через две недели после дня моего рокового отъезда из Флоренции яслучайно сдетьми оказалась на барьере полотна жел<езной> дор<оги>, и мимо меня в 6,40 вечера, сверкая кровавыми глазами, промчался Римский поезд — мой поезд. Я смотрела на него совсем дико и, и, Вячеслав, испытал ли ты эту envie vertigieuse403броситься под колеса несущего<ся> паровика. Но я не убьюсь, я просто угасну понемногу тихонько, тихонько. Дело уже идет отлично. И умирая, я скажу: «Да, я была счастлива», и я поцелую свое кольце, т. к. тебя ведь я уже более никогда не поцелую, слышишь, никогда. Ты помнишь романс: «Я из рода бедных Азров, полюбив, мы умираем»404. Но, умирая, буду благословлять и славить любовь, ибо только тот жил, кто любил, каждым фибром своего существа.

Вячеслав, сознание, что я не врежу, а помогаю твоей работе, дает мне большое удовлетворение, поэтому серьезно прошу принимать мои попреки в шутку и не торопить приезда. Тревожить более несдержанностью твою жену я не стану, я имею такую хорошую причину не ходить к ней, и мне это легче.

Милый, а знаешь, ведь ты, кажется, хочешь обмануть меня с 1‑м Апреля. Не шути. Это жестоко.

Милый, прощай. Посылаю приписку матери моей, из которой ты увидишь, какое незлобивое сокровище незамеченное405прошло мимо тебя.

Милый, целую. Устала, а то писала бы без конца.

Прощай, прощай.

Твоя Лидия.