31 Марта.

О дорогая! Вся наша любовь — непрерывное умирание. Все наши ласки — непрерывное прощание. Все хотело убить нашу любовь — и долг, и люди, и обстоятельства, и мы сами; но она не сдавалась, она восставала из–под ударов, она наконец восторжествовала. Минутное торжество, насильственно вырванное у судьбы! И теперь она, так же насильственно разводит нас… Разлука, страшное слово! Разлука, это смерть, или нечто горшее. Она страшит меня, Лидия. Я слишком тебя люблю. Я не знаю, как мы будем жить друг без друга. Я не знаю, что будет. Я знаю только, и ты знаешь, что дороги наши расходятся и что мы должны идти по нашим дорогам. Сойдутся ли они опять? быть может, да… быть может… Лидия, Лидия, бесполезно писать все это, но мне слишком горько, и я хочу только жаловаться и скорбеть с тобою.

О дорогая! Ты пишешь: «не день, не неделя свидания важны: важны годы разлуки». Но, Лидия, «грядущие годы таятся во мгле»423, а близкая разлука стоит перед нами во всей ужасающей своей ясности. Я не верю, Лидия, чтобы ты действительно думала, что не важно, день ли, или неделю, или две недели будем мы вместе. Но я не упрекаю тебя за то, что ты хочешь ускорить отъезд. Я знаю, что ты ускоряешь его не потому, что тебе «во Флоренции ровно нечего делать» (как ты пишешь), но потому, что тебе необходимо для подготовления дебюта приехать раньше в Милан. — Я знаю все это, и все же твое письмо наносит мне новый удар…

Если хочешь, чтобы Гревс приехал со мной (хотя, быть может, он и помешает нам?), то напиши ему, что [ускоря<ешь>] уезжаешь из Фл<оренции> раньше, чем думала: он, быть может, и сдастся на уговоры. Пробудет он во Фл<оренции>, пожалуй, и Пасху, как я предполагаю — несмотря на его слова, что на Пасху он хотел бы вернуться к своим.

Работы и всяких забот у меня масса, не знаю, как все одолею.

Как хотелось бы прижать тебя к своему сердцу, как хотелось бы ласкать тебя. Бесконечно грустно и горько на душе! — Вячеслав.