уже 3‑е Апр. 95 г.

Дорогой друг, пишу всего два слова, чтобы ты не беспокоился. Я не писала, потому что ждала твоего письма. Мне было очень неприятно, что я так дала волю чувству гнева. Я знаю, что я несправедлива, но нервы слишком натягиваются тяжелым положением нас троих. Точно всё время гроза собирается. По натуре мне крайне антипатичны всякие резкие проявления, всё жесткое и негуманное по форме. Эта форма раздражает истерическое стремление во мне и тем не менее я сама грешна в этой ненавистной мне резкости и жесткости. Это вечные противоречия моего существа. Мне также органически отвратительна грубость и гнев, как органически невозможно навсегда закрыть своей душе доступ <к> этим чувствам. Прости же меня ради любви твоей ко мне. Что касается твоего откладывания день за днем своего приезда, скажу только: для меня всё это время — пытка, ибо что может быть ужаснее полной неизвестности собственнойближайшейбудущности, и при этом беспрерывное безнадежное ожидание, т. к. ведь я уже не верю, что ты приедешь ни в пятн<ицу>, ни в субботу. К доктору идти эти дниникакне могу: очень занята. Из своей газеты ты знаешь, как и чем, знаешь также, что я значительно поправилась на вид и что сегодня Rasi чуть не задушил меня в своих объятиях и непрестанно хвалил мой талант, к которому по ошибке причислил и руки: bellissima mano445. О Италия! лучше смеяться, чем сердиться. Затем прощай. Больше я не пишу, сколько бы ты ни оставался в Риме, а насчет поцелуя целомудренного?! при свидании; я, вероятно, успею зрело поразмыслить до твоего приезда!

Твоя Лидия.