Петербург, 21/9 Окт. 95.

Спасибо, милая возлюбленная, за твое нежное и пылкое письмецо. Это бравурное письмецо очень обрадовало и воодушевило меня, моя бешеная и пленительная пантерка, и я надеюсь, что, даже за вычетом деланной бравуры, и форсированной энергии, и жалостливой нежности, долженствовавших меня ободрить, исполнить мужеством и утешить, все же в твоем настроении, в тот день, когда ты писала эти строки, присутствовал такой остаток энтузиазма, храбрости, жизнерадостности и, быть может, — любви, что в целом можно принять твои излияния за искренние и неподдельные. Вот этот–то остаток и вдыхает в меня мужество, и делает меня счастливым, и успокаивает меня за тебя, то есть — за мое счастие Счастлив, сказано у Шиллера, —

Кто хоть единую душу избранную

Может своею назвать823. —

Могу ли я назвать твою душу своею, Лидия? Ответь мне, — не потому, чтобы я сомневался в твоей любви, а потому, что мне хочется слышать от тебя постоянные подтверждения того, что я не одинок, и постоянно чувствовать тебя с собою. Впрочем, я не могу сказать, что падаю духом; ибо, напротив, мой друг и благожелатель, Михаил Никитич824, советует мне относиться к жизни с меньшею «аррогантностию»825. Не духом я падаю, а овладевает мной подчас — с одной стороны — чисто трагическое чувство жалости к altrui826и невольной вины своей пред этим altrui, с другой — не менее трагическое сознание того, что путь мой поведет меня теперь постепенно суживающейся и пропадающей тропинкой над краем бездонной пропасти. Недаром и названный доброжелатель мой, рассматривая различные исходы, для меня мыслимые (и, поистине, немного видит он для меня исходов!) — останавливается в числе их и на «мрачном» и «фатальном» исходе — самоубийства. Но именно теперь я особенно далек от подобной мысли, — вероятно, из духа противоречия и упрямства…

Вчера вечером, дорогая моя, я совершил главнейшую часть своей здешней миссии — свое фиктивное прелюбодеяние, — и совершил, благодаря малому педантизму «свидетелей», с наивозможным [, по–видимому,] minimum’oм гнусности, присущей этому позорному обряду: они привезли меня в публичный дом, видели меня, в одном из его cabinets827, сидящим на постели рядом с женщиной и, удовольствовавшись этим, — уехали; я же, думая, что они войдут опять, лежал несколько минут в пассивном ожидании рядом с своей очень молоденькой и довольно хорошенькой complice828(упругое тело которой успел эстетически оценить, не ощущая, однако, никакого эротического влечения), — пока не услышал от своего «поверенного» освободительную весть об отъезде свидетелей, после чего объявил удивленной и как будто даже слегка обиженной сообщнице своей, что немедленно уезжаю и что все случившееся было просто комедией…

Завтра я должен буду дать нотариальные доверенности на ведение моего дела; потом, через несколько дней, — явиться, для [врачебного осмотра] признания меня больным, во врачебную управу, чтобы быть освобожденным от обязанности лично являться в суд. Этим и ограничивается мое личное участие в процессе, так что мой адвокат считает возможным отпустить меня через неделю на все четыре стороны. —

Сегодня жена представила меня Вл. Соловьеву829. Он отнесся ко мне очень симпатично и [оставил] произвел на меня впечатление весьма приятное. Между прочим, посоветовал он мне представить будущий мой сборник в Академию, для соискания Пушкинской премии. Мы условились, что манускрипт, готовый к печати, я пришлю ему и он позаботится об издании. Он рассказывал о своей «Этике»830, которая уже печатается, и о возникновении в Петербурге двух новых газет — обновленных «Петерб<ургских> Ведомостей» и «Слова»831. Читал [вслух] наизусть собственное стихотворение, пародирующее символистов832. Упоминал о моем «несомненном таланте» (ох уж этот мне «несомненный талант»!). Расспрашивал о моих карьерных делах. Надежду на академическую премию (выдают целую — в 1000 р<ублей> — и, чаще, половинную — в 500 р<ублей>) можно иметь потому, что, «помимо поэтического таланта», при рассмотрении моего сборника оценят то, что я человек «очень образованный»; за почетный отзыв он во всяком случае ручается, а если бы «per impossibile»833я остался и без отзыва — то все равно ничего бы не потерял, так как неудостоенные отзыва книги остаются неназванными публично834. Практического толка в знакомстве с С<оловьевым> для меня покамест нет; но мне важно заручиться в литературном мире таким известным и симпатичным союзником и благожелателем; он же может послужить мне и советчиком, и критиком, и «ходоком». Судя по его обращению, он относится ко мне с интересом и сочувствием; я имею его разрешение на [присылку] доставление ему своих новых пьес и т. д.

У Оли835еще не был, поджидая твоих инструкций. Яковлев836все колеблется послать деньги до востребования «некоему Иванову»… Гревс меня немного выручил.

Крашенинников вздумал (основываясь на одном мнимом прецеденте) сделать меня, без докторского диплома, прямо магистром и спрашивал проф. Помяловского837, возможно ли непосредственное допущение меня к магистерскому экзамену; на что получил, конечно, ответ отрицательный, но сопровождаемый советом [оставить] заменить немецкую «промоцию»838(на дороговизну которой жаловался за меня мой радетель) — экзаменом в весенних филологических комиссиях, выдержание которого (а он для меня нетруден) даст мне с кандидатским дипломом право как магистрирования, так и учительствования в России. Крашенинников очень ухватился за этот план, но я предпочитаю остаться при плане докторирования в Берлине, — довольный однако тем, что на случай неудачи в Германии нашелся новый ресурс: я думал, что не буду допущен к испытанию в комиссиях, потому что не пробыл установленного четырехлетия в русском университете, Помяловский же уверен, что меня министерство диспенсирует839от этого требования. —

Прости, дорогая, за такое длинное и скучное письмо… Хотел было посвятить последние строки ласке и влюбленной мечте о тебе — и вспомнил вдруг о новой заботе, которою должен с тобой поделиться. Об ожидаемом нами ребенке840я счел нужным сказать жене, и она говорила об этом с адвокатом (конечно, ты остаешься ему абсолютно неизвестной). Он сказал: усыновить ребенка будет стоить рублей 500, и он, усыновленный до момента развода, будет считаться ребенком меня и жены моей; будучи разведен, я не имею уже права его усыновить, [разве только] за исключением разве того случая, [когда] если мне удастся вступить в новый брак. Я отнюдь не согласен на то, чтобы усыновила ребенка ты, потому что не хочу его отцом делать Шварсалона. Незаконным ребенок также не должен оставаться. Жена согласна с своей стороны на номинальное участие в усыновлении; но ребенок должен быть обеспечен на случай смерти родителей, по совету адвоката, или путем страхования жизни, или путем назначения двух опекунов. Я надеюсь, что ты не будешь противоречить моему желанию усыновить ребенка и согласишься на неизбежное при этом наименование моей жены его матерью по усыновлению; что в глазах нас всех будет являться ничего не значащею формальною подробностью, лишенною какого бы то ни было практического значения. Ответь на эти соображения. —

Целую тебя с бесконечной страстью. Твоя головка с ее пепельными волосами всегда предо мною. Постарайся сохранить свое бодрое настроение. Будь здорова, моя радость.

В. И.