Потому само в себе Евангелие едино, как и всякое действительное событие, хотя бы о нем рассказывали многие. «Евангелия четыре, -читаем мы у Адаманция, -но Евангелие одно»281. По этой причине и блж. Августин поправляется: «In quatuor Evangeliis, vel potius quatuor libris unius Evangelii» [В четырех Евангелиях или, точнее, в четырех книгах единого Евангелия]282, – а сщмч. Ириней говорит, что Христосἔδωκεν ἡμῖν τετράμορφον τὸ Εὐαγγέλιον[дал нам Евангелие в четырех образах]283. «Как един есть Тот, Кого благовествуют многие, – пишет Ориген, – так одно есть само по себе и Евангелие: многими написанное, оно поистине единое по четырем Евангелие (τὸ ἀληθῶς διὰ τεσσάρωνἕν ἐστιν Εὐαγγέλιον)»284. Евангелисты ничего не примышляли от себя, излагая дело искупления людей через Христа, – и, несмотря на четверичность редакций, содержание их остается тожественным, равным во всём. По поводу слов апостола Павла «по благовествованию моему»285свт. Иоанн Златоуст в толковании первой главы послания к Галатам рассуждает: «Хотя бы и очень многие писали Евангелие, но, если они будут писать одно и то же, то и многие будут не более, как одно Евангелие, и множество пишущих нимало не воспрепятствуют ему быть единым. Напротив, хотя бы писал кто-нибудь и один, но писал бы противное, то написанное им будет не одно. Одно или не одно Евангелие – это познается не по числу пишущих, но по тожеству или разности написанного. Отсюда видно, что и четыре Евангелия – одно Евангелие, ибо когда и четыре говорят одно и то же, то здесь не одно и другое или разное, потому что говорят разные; но одно, по согласию и единству написанного ими. И Павел говорит здесь не о числе проповедующих, но о несогласии и противоречии проповедуемого. Посему, если иное есть Евангелие от Матфея, иное – от Марка, по значению написанного и по свойству догматов, то маркиониты справедливо приводят слова Павловы. Но как Евангелие их есть одно, то да престанут безумствовать сии люди, которые притворяются незнающими того, что и малым детям известно»286. По выражению свт. Германа Константинопольского, «Бог, явившись, даровал нам Евангелие четверовидно, но вместе проникнутое единым духом»287.

Таким образом, и четверичность Евангелия – по отеческим воззрениям – служит знаком исторической достоверности наших евангельских записей, поскольку в них раскрывается одно содержание, воспроизводится одно действительное событие,τὸ εὐαγγέλιον τοῦ Χριστοῦ[благовестие Христово], каковое не может дробиться или разделяться, и потому во всех редакциях излагается совершенно одинаково288.

Но если так, то спрашивается: почему же Евангелие не нашло своего всецелого выражения только в одной редакции или, наоборот, в большем количестве произведений, чем сколько признано и одобрено Церковью? Ближайший ответ на это может быть, конечно, только тот, что лишь четыре евангельские истории написаны слугами и самовидцами Слова и только они имеют боговдохновенное достоинство. Само собой понятно, что этим собственно удостоверяется факт – но объяснения еще не дается, так как далее нам желательно бы знать причину, по которой не все апостолы передали в письмени своиἀπομνημονεύματα[воспоминания], а лишь четверо, причем двое из них не были непосредственными спутниками Господа. В этом случае речь, очевидно, идет о внутреннем мотиве священнописательской деятельности, руководимой Духом Святым, намерения Коего неисследимы и не могут быть постигнуты вполне. Не беря на себя такой неосуществимой задачи, мы должны ограничиться приблизительно-вероятным решением, несколько освещающим для нас этот предмет. Возьмем за пункт отправления известное нам понятие о Евангелии. Оно обозначает дело искупления всех людей и, следовательно, должно быть достоянием всего мира. К исполнению этой цели и служила апостольская проповедь, бывшая-по заповеди Господа-главнейшей и существеннейшей целью «евангельского» служения апостолов; литература не составляла их прямой обязанности и явилась позднее, по случайным требованиям времени и обстоятельств, в восполнение и в замену устного оглашения. Но как то, так и другое для осуществления своей задачи должно было раскрывать совершенное Иисусом Христом спасение человечества в такой форме, чтобы оно было доступно всем – и в Иерусалиме, и в Иудее с Самарией, и даже на краю земли (Деян. 1, 8), – и в таком объеме, чтобы оно воспроизводилось с возможной всесторонностью. Поэтому при рассуждении о четверичном числе Евангелий и мы должны иметь эту двоякую точку зрения: стремление удовлетворить нуждам тогдашнего мира и обнять предмет во всей полноте, необходимой для того, чтобы все сделались причастниками царства Божия. Но мы знаем, что в своей деятельности апостолы для пользы слушателей прибегали к многоразличным способам и допускали их: «Что убо? Обаче всяцем образом, аще виною, аще истиною Христос проповедаем есть, и о сем радуюся, но и возрадуюся» (Флп. 1, 18). «Всем бых вся, да всяко некия спасу» (1Кор. 9, 22), – свидетельствует о себе св. ап. Павел. Естественно отсюда, что и письменное возвещение об Искупителе должно быть не одно, поскольку оно явилось вместо и для продолжения устного, почему необходимо было также приспособляться к положению верующих. Но если при устном сообщении подобные аккомодации без труда сменялись каждый день, то в письменном слове уже немыслимо было соблюдать эту подвижность и предусмотреть характер всех читателей. По этой причине евангелисты были вынуждены взять более широкую меру и ограничиться существовавшим тогда распределением населения Греко-римской империи в религиозном отношении на иудеев, язычников (эллинов) и бывших средним элементом пришельцев (прозелитов), – распределение, которое отметил уже Сам Спаситель289. Это мы и видим в наших первых трех Евангелиях. Матфей, по согласным известиям древности, писал для палестинских христиан из евреев, Марк предназначает свой труд для христиан римских, Лука адресует свое произведение Феофилу, предположительно считаемому жителем Антиохии Сирийской, где издавна сливались между собой эллинская и еврейская кровь. Таким образом, синоптиками в ихσωματικὰ εὐαγγέλια[Евангелиях по плоти] уже были приняты во внимание национальные особенности народов той эпохи; оставалось только довершить их работу, восполнить то, что естественно было опущено ими по практическим видам, и довести изображение жизни Христовой до желательной объективной законченности. Всё это и представляет нам четвертое Евангелие, что видно из обстоятельств его происхождения. По церковному преданию, св. ап. Иоанн имел под руками [Евангелия] наших синоптиков и одобрил их, но заметил, что в них изложено не всё, и потому сам сделал добавление в своем писании290. Оноπνευματικόν[духовное] и, значит, рассчитано на запросы ума каждого верующего и чуждо приспособлений только к временным и случайным нуждам291. Следовательно, Богослов заключил процесс воссоздания евангельской истории своим объективным воспроизведением лица и дела Христова и своими торжественными словами «сия же писана быша, да веруете» (Ин. 20, 31) навсегда положил предел писательской производительности «многих» (Лк. 1, 1), дерзновенно стремившихся исчерпать необъятную глубину (см. Ин. 21, 25) служения Господа. По этой причине и канонических Евангелий более появляться не могло, не говоря уже о том, что – за смертью непосредственных очевидцев Спасителя, единственно компетентных во свидетельстве о Нем (см. Деян. 1, 21–22), – не находилось в наличности достаточно авторитетных писателей.

Ясно, чтоτετραευαγγέλιον[четвероевангелие] (в Meсяцесловах, в Типиконе св. Саввы Освященного) какτῶν ἱερῶν εὐαγγελίων τετρακτύς[четверица святых Евангелий]292показывает, что истина евангельская раскрыта вполне, и притом так, что доступна восприятию каждого. Эту именно мысль выражали и церковные писатели. Сщмч. Ириней говорит: «Пусть никто не принимает, что это число Евангелий велико или мало. Поскольку четыре страны света, в которых мы живем, четыре главных ветра и Церковь рассеяна по всей вселенной, а столп и утверждение Церкви есть Евангелие и Дух жизни, – то естественно, что она имеет четыре столпа, повсюду развевающие нетление и оживотворяющие человека. <…> Когда же это так, то тщетны, безрассудны и крайне дерзновенны те, кто не признает такого свойства Евангелия и сверх наличных вводит большие или меньшие виды Евангелий (εἴτε πλείονα,εἴτε ἐλάττονα τῶν εἰρημένων παρεισφέροντες Εὐαγγελίων πρόσωπα)»293. Ориген думает, что четыре Евангелия суть как бы элементы веры церковной, из которых состоит вся наша вселенная, примиренная через Господа Христа294. Рассматривая четверицу Евангелий в смысле законченного целого, созданного Премудростью Божией, оба эти писателя приравнивают их к неизменным космическим отношениям и тем выражают то понятие, что истина евангельская утверждена столь же прочно, как и наша земля, исчерпана вполне – и к ней нельзя уже прибавить ничего, как и к четырем странам света или четырем ветрам. В то же время правда Христова раскрыта в такой форме, что становится возможным в видимой вселенной основать новую [вселенную] – Церковь Христову. Поэтому, распадаясь на четыре, Евангелие делается доступным всем и осуществляет идею универсализма, а будучи ἓν διὰ τεσσάρων[единым по четырем], убеждает в своей достоверности тожеством своего содержания295. «Ужели один евангелист был не в состоянии сказать всё? – спрашивает свт. Иоанн Златоуст. – Конечно, был в состоянии, но когда писали четверо, не в одно и то же время и не в одном и том же месте, не сходясь и не сговариваясь между собой, и однако же все изрекают как бы едиными устами, то это служит сильнейшим доказательством истины. Между тем случилось, скажешь ты, противное, ибо они часто обличаются в разногласиях. Но это-то самое и есть верный признак истины. Если бы они в точности были согласны между собой во всём, даже касательно времени, места и самых слов, то никто из врагов не поверил бы, что они писали Евангелие, не сошедшись между собой и не по обыкновенному взаимному соглашению, и что согласие их писаний было следствием одной искренности. А находящееся теперь между нами небольшое разногласие освобождает их от всякого подозрения и ясно говорит в пользу писавших. То, в чем они разногласят касательно времени и места, нисколько не вредит истине повествований <…> когда в главном, составляющем основание нашей жизни и сущность проповеди, ни один из них нигде и ни в чем не разногласит с другим. Что же это такое? То, что Бог сделался человеком, творил чудеса, был распят, погребен, воскрес, вознесся на небо и приидет судить; что Он дал спасительные заповеди, ввел закон, не противный ветхому, что Он есть Сын единородный, истинный, единосущный Отцу и тому подобное. Во всём этом мы находим величайшее между ними [евангелистами] согласие. Если же касательно чудес не все всё сказали <…> то сие не должно смущать: <…> хотя они говорили много общего, но каждый из них выбрал для себя особое, дабы, с одной стороны, не нашлось чего-либо лишнего и брошенного296без цели, а с другой – очевидны были точные доказательства истины повествования»297.

Не удаляясь от смысла отеческих воззрений и держась цели Евангелий, мы приходим к тому заключению, что именно четверичным числом их вполне осуществлялись планы божественного домостроительства – дать всему миру спасительную истину. Это достигалось лишь в том случае, когда она воспроизводилась во всей своей объективной непосредственности и в форме, приспособленной к удобному восприятию ее всеми народами земли. Всё это в совершенстве выражается только четырьмя нашими Евангелиями, которые небольшими различиями в частностях, при всецелом совпадении по существу, осязательно для каждого свидетельствуют о своей абсолютной достоверности и этим самым направляют читателей к тому, «да верующе, живот имут во имя Иисуса Христа Сына Божия» (см. Ин. 20, 31).