Евангельская материя в существенном остается общей у всех синоптико403, и это не без права можно стаи направлял их в устном евангельском благовести404. Разделения же дарований суть, а тойжде Дух: и разделения служений суть, а тойжде Господь (1Кор. 12, 4–5). Намерение Духа было то, чтобы апостолы проповедали Евангелие всей твари (Мк. 16, 15) и научили все народы (Мф. 28, 19) во всём мире (Мк. 16, 15) даже до края земли (Деян. 1, 8), но так, чтобы при этом были приняты во внимание национально-расовые и религиозные особенности (Деян. 1, 8) иудейского законничества, самарянского раскольничества и эллинского «безбожия» (Еф. 2, 12), которые все одинаково должны были упраздниться благодатью Божией для образования нового царства сынов Божиих. Если все эти элементы с равным правом имели войти в Церковь Христову, то необходимо было, чтобы связующее их начало было едино – такое, чтобы перед ним все были безразличны. Это есть вера в Иисуса Христа, через которую правда Божия бывает во всех и на всех верующих (Рим. 3, 22). Отсюда понятно, что центральным пунктом подобного объединения должна была служить личность Искупителя, возглавляющего всяческая (Еф. 1, 10), а для этого требовалось, чтобы образ Его в тожественных чертах запечатлелся в сознании спасаемых как Божия сила и Божия премудрость (1Кор. 1, 24). Это именно и достигается в совершенной мере общностью синоптической материи, почему во всех первых трех Евангелиях является один и тот же Небесный Деятель, характеризуемый одними словами, одними чудесами, одними спасительными подвигами крестных страданий и живоносной смерти. И естественно, что этот тип удерживается синоптиками, желавшими всех привести ко Христу. Мы видели причины, по каким Матфей сузил объем своего повествования тесными рамками галилейского служения Господа. Его побуждало к этому стремление привлечь своих собратьев по плоти и крови к Распятому как надежде Израиля, сыну Давидову и семени Авраамову. Преследуя ту же цель по отношению к язычникам, Марк несколько сглаживает телеологические приспособления изложения Матфеева, но сохраняет основной его характер. Благодаря этому в результате получалось, что и обращенные из эллинов оказывались зиждущимися на том же фундаменте и в качестве нового духовного Израиля становились в ряд с обращенными из евреев. Эта совместность и такой параллелизм были ближайшей ступенью к следующему моменту, когда всякое «разнствие» уже совершенно уничтожалось, предаваясь забвению и уступая место высшему единству всех по происхождению от одного родоначальника Адама и Одного Творца – Бога. Этот период и знаменует собой Евангелие Луки, для которого в высшей степени характерно заключение родословия Христа, что Он был «Адамов, Божий» (Лк. 3, 38). Совокупляя первые синоптические повествования, он в то же время сплачивает разнородные элементы христианского общества в одно тело крещенных одним Духом (1Кор. 12, 13), где несть иудей, ни эллин; несть раб, ни свободь несть мужеский пол, ни женский: ecu бо едино о Христе Иисусе (Гал. 3, 28), где все – Христовы, а Христос – Божий (1Кор. 3, 23). В свою очередь, это состояние Церкви было предуготовлением к тому, когда Бог всех будет во всех (1Кор. 15, 28).

С этой точки зрения общность синоптического повествования и единство исторического типа указывают действие Духа Святого, поставившего апостолов «свидетелями Христа в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли» (Деян. 1, 8). Не упраздняя свободы человеческой и не вторгаясь насильственно в обычный авторский процесс, Он направил его так, что через него естественно осуществились верховные планы Бога, спасающего всех людей и вчленяющего их в тело Церкви через главу- Христа, одинаково всем известного и одинаково всеми понимаемого через целостное воспроизведение Его образа в синоптических изображениях. В этом случае последовательная зависимость Матфея, Марка и Луки представляет лишь одно из средств выполнения заповеди Господа, что надлежит «проповедану быть во имя Его покаянию и прощению грехов во всех народах, начиная от Иерусалима» (Лк. 24,47). «Труд евангелиста, – по справедливому замечанию Весткотта, – не есть только плод божественного вдохновения или только человеческой мысли; это скорее совокупный результат обоих с целью приспособить к потребностям человечества тот сборник речей и дел Господа, какой мы видим в различных фазах апостольской проповеди»405. Потому-то и отцы и учители церковные не чуждались мысли о взаимном литературном знакомстве первых трех евангелистов. Утверждая, что последние писали, «не сходясь и не сговариваясь», и что тройственность их согласного изложения служит удостоверением истинности их повествования, они выражали этим то положение, что все они были одинаково сведущими в своем предмете и, пользуясь один другим, нимало не обязывались через это всеми своими познаниями. В равной мере неложные референты, они допускают изменения, уклонения и даже разногласия, – без малейшего страха впасть в противоречие, поскольку это новые штрихи, дополнительные черты, которые мог позволить себе только очевидец. Ясно, что это не исключает зависимости синоптиков и легко примиряется с отеческой идеей равноправности каждого из них в свидетельстве о Христе406. Не говоря уже об Августине, и у многих других его тезис находит заметное приложение при комментировании самих Евангелий и сопоставлении их сказаний. Укажем на Оригена, Епифания и Амвросия Медиоланского407, которые с наибольшей решительностью высказывались о литературной близости первых трех евангельских текстов – в том спра- ведливом убеждении, что это нисколько не умаляет их самобытности.