Священное Писание Нового Завета изучает канонические памятники священной новозаветной письменноети65. Вот формула, которая поразительно проста по своей несложности и разом дает все нужные для наших целей предикаты. Прежде всего, это памятники «канонические»; значит, объем и состав их уже строго установлены и не допускают никаких сомнений, колебаний или испытующих исследований. Этим самым для нас полагается твердый предел, и мы заранее замыкаемся в известные рамки, прямо лишая себя права как-либо и когда-либо выходить из них. Если для светского обозревателя ценна всякая строка, появляющаяся в печати, и на его внимание с одинаковым правом претендует каждый листок вновь открытой хартии, то для нас всё это совершенно неинтересно, потому что не должно иметь места. Это, несомненно, связывает нашу свободу, но дает и немалое преимущество, поскольку тот всегда остается в неуверенности, что он в достаточной полноте охватывает свой предмет и понимает его в надлежащем смысле, так как ему грозит опасность, что неожиданная случайность раздвинет его горизонт и вдруг разобьет все его построения и ниспровергнет досточтимых кумиров теории. Мы навеки гарантированы от таких колебаний и неустойчивости, поскольку исключаем всю апокрифическую письменность и берем только 27 книг, точно известных нам с качественной и количественной стороны. Но во всяком случае это памятники «литературные», -и здесь наша задача совпадает с целями всякого историка любой литературы. Говоря так, мы тем самым освобождаем себя от обязанности долго останавливаться на этом пункте. Мы напомним лишь существенные положения, выработанные по этому вопросу наукой. Мы, очевидно, должны представить литературную историю рассматриваемых произведений, то есть-после раскрытия условий и обстоятельств происхождения новозаветной письменности вообще-нам следует указать писателя, место и время написания и выяснить основную идею, отличительный характер и смысл данного документа, а со стороны содержания – сознательно усвоить себе с такой отчетливостью, в такой мере и степени, чтобы не оставалась темной ни одна йота или черта. Эта точка зрения считается общепринятой аксиомой, но она требует некоторых важных ограничений и оправданий в нашем случае. Всякое правило изменяется, смотря по его приложению к частным конкретным фактам, – этот принцип должен быть обязателен и для нас. Обыкновенная история литературы, как известно, всегда и непременно есть вместе с тем и критика, подвергающая свой материал всевозможным операциям с целью научного определения его качеств и достоинств. Она действует здесь совершенно свободно и распоряжается вполне самостоятельно, почему самый материал всецело подчиняется критической проницательности ученого, подвергаясь разлагающему его анализу. Автор древнего памятника для него «икс», его самобытность – искомая величина, качество и достоинство – нечто такое, что должно быть выведено после строгой оценки идей, когда внимательно установлено отношение их к предшествующему литературному развитию и к современной действительности, когда точно уяснено, оригинальны ли они и привносят ли что-нибудь новое, заслуживают ли одобрения по своей значимости, верно ли воспроизводят современность и дают ли ей истинное освещение и направление для дальнейшего. Основной принцип такой истории литературы есть «dubito» [я сомневаюсь] в самом резком смысле, а личное «cogito» [я мыслю] – необходимый критерий, которым меряется избранное произведение. Здесь должно быть доказано авторство известным лицом исследуемого документа, его отношение и связь с предшествующими однородными явлениями и важность со стороны литературной и по качеству содержания. Спрашивается: можно ли принять нам все эти схемы во всей их непосредственности и действительно ли этот аршин подходит к нашему предмету? Положительное и категорическое «да» – таков единодушный ответ экзегетической науки, которая заполнила весь мир и от которой нельзя укрыться ни в одном уголке вселенной. Разумеем ученый Запад и преимущественно протестантский во всех его видах и со всеми оттенками – ортодоксии, мистического пиетизма и многообразного в своих разветвлениях рационализма.

Полагаю, что в большей или меньшей мере всем хорошо известно состояние протестантской экзегетики с конца прошлого века, и потому лишь кратко отмечу ее особенности в вопросе о предмете Священного Писания Нового Завета. В общем типе она весьма верно отражает в себе характеризуемые черты светской истории литературы, а критика господствует в ней столь деспотически, как никогда этого не бывало ни в жизни, ни в науке, где подобное ярмо давно было бы свергнуто самым решительным образом. Потому каждый «ученый экзегет» считает своим непременным долгом проявить свою критическую проницательность и, не согласившись со всеми своими предками, изречь свое новое слово. Отцы и дети там никогда не бывают солидарны; последние не продолжают и не развивают первых, а разрушают и отрицают их. И в результате получается блестящая иллюстрация нелепого девиза: «quot capita, tot sensus» [сколько голов – столько умов]. Что же достигнуто всеми усилиями «свободного ума» и крайним напряжением «непредзанятой мысли»? С литературной стороны большинство произведений новозаветной письменности оказывается якобы неподлинным, ложно носящим имена знакомых нам лиц и по литературным достоинствам далеко не совершенным, часто грубо компилятивным, композицией разных фрагментов, сшитых белыми нитками. Не менее печален вывод и по отношению к содержанию. Все идеи представляются заимствованными из разных мест – из иудейства и философии: они будто бы выросли на этой почве и в своем существе всецело объясняются как наследие прошлого и его модификация. Сам Спаситель – только обыкновенный равви, хотя и превосходивший других силой духа, широтой кругозора и свободой воззрений, поскольку Он отрешился от национального партикуляризма фарисеев и отвергнул крайнюю распущенность саддукейского рационалистического универсализма. Он – простой реформатор и в этом своем качестве подлежит суду потомства наравне с Буддой, Сократом, Цвингли, Кальвином, Лютером и всеми другими знаменитыми историческими личностями. Естественно, что Он, будучи лишь смелым реорганизатором современного строя, вызвал жестокую оппозицию закоренелых консерваторов, близоруких и недальновидных блюстителей отеческих преданий, а своей «неполитичной» настойчивостью довел Себя до кровавой катастрофы – подобно Джиордано Бруно или Галилею66. Понятно также, что и Его сторонники смотрели на Него под разными углами и дали различную оценку Его деятельности в наших Евангелиях. Неудивительно, что они не сошлись касательно и провозглашенных Им идеалов – и потому только после долгой взаимной борьбы противоположных элементов могли создать более или менее прочную и определенную организацию, как это изображается в книге Деяний Апостольских, откуда будто бы видно, что христианская община росла и развивалась тем же путем, что и все другие секты всех времен и всех направлений. Но если так, то отсюда необходимо должно было следовать, что и самые воззрения получили неодинаковую окраску у отдельных носителей и выразителей христианского начала и вылились в установившуюся форму только в продолжительном и мучительном процессе столкновения, сглаживания, примирения и объединения. Это мы находим в апостольских посланиях, соборных и Павловых, где раскрываются все моменты и оттенки постепенного постижения, «опознания» христианской доктрины разными видными членами первохристианской общины. Но Христос Своей геройской решительностью, таинственными речами, полными полуупреков и полунамеков, туманными обещаниями неземной, «необычной» славы и величия легко мог воспламенить пылкое сердце до мечтательного энтузиазма и довести его до фантастических иллюзий ясновидящего. Апокалипсис свидетельствует, как осуществилась в действительности эта возможность.

Вот в кратких словах общий итог протестантской экзегетики, который часто высказывается со всей отталкивающей откровенностью и безапелляционностью и всегда, даже у самых умеренных комментаторов, дает себя знать в весьма чувствительной степени. Крайности в ее развитии ясно показывают, что принятая там постановка дела неправильна, что корень зла в самой исходной точке зрения. При ней все такие ненормальности естественны; раз же по существу они не могут быть терпимы, как и всякая исключительность и резкая односторонность, то очевидно, что и сама эта точка зрения должна быть отвергнута или изменена. Мы знаем, что для нее Священное Писание Нового Завета есть просто часть истории древней литературы и к нему прилагаются все те требования, какие обязательны для последней. Но если бы это было справедливо, немецкая экзегетика выработала бы что-нибудь твердое, незыблемое и прочное научное достояние, – правая рука ее знала бы, что делает левая, и не разрушала бы сегодня того, что построено вчера. Ясно, что здесь опущен какой-то важный момент в самом основном и неточном начале и что Священное Писание Нового Завета, несомненно, литература, но весьма своеобразная, существенно отличающаяся от всех других. И причина сего в том, что нашему рассмотрению подлежат хотя также письменные памятники, но священные, – это литература, но уже не profana [профанная], а sacra [священная]. Потому она выходит за пределы нашего суда и выше человеческой критики, ибо составляет предмет благоговейного поклонения людей, стремящихся к возможно верному ее пониманию и возможно полному и всестороннему усвоению. На этом основании и литературная история «таких» писаний совсем иная, и задача науки, признав их боговдохновенное происхождение, восстановить ее [историю. -Ред.] по сохранившимся известиям, чтобы сделать самые памятники более доступными для человеческого восприятия, привыкшего к известным требованиям. Что до содержания, то наша задача в данном случае еще ýже и определеннее. Мы должны лишь в возможной мере постичь мысль священного «писателя», приблизиться к ней и уловить ее во всей первоначальной чистоте, не привнося ни малейшего призвука со своей стороны. Этим положением мы приобретаем себе твердую опору для выяснения своих отношений к захватившей монополию протестантской экзегетике и для установления принципов при выполнении своей задачи. Протестантская экзегетика исходит из ложного и одностороннего начала, почему ее метод и выводы ни в малейшей степени не могут быть для нас обязательны. Эти ученые, говоря словами апостола Иоанна, «вышли от нас, но не были наши» (1Ин. 2, 19), – и труды их имеют значение лишь постольку, поскольку помогают достижению нашей цели. Мы желаем точно понять учение и дела Христа Спасителя и Его апостолов, но всё это известно нам не прямо, а через посредство письменного слова, в котором оно заключено. Потому и для нас важны и ценны все работы, восстанавливающие первоначальный вид этого слова и его ближайший смысл. Итак, преимущественно и иногда исключительно в филологическо-литературном отношении и при исследовании подлинного текста могут быть полезны нам протестантские комментаторы, когда в последнем случае они ни на шаг не отрываются от исторических фактов и не ломают и не перетолковывают их ради излюбленных тенденций. Во всём прочем мы должны, следуя заповеди Спасителя, «предоставить мертвым хоронить своих мертвецов» (Мф. 8, 22; Лк. 9, 60), что они и исполняют с безукоризненной исправностью, когда каждодневно погребают всех своих предков, с тем чтобы подвергнуться через день самим такой же печальной участи. Мы никогда не поймем друг друга и при самых добрых и миролюбивых намерениях будем говорить об одном и том же иными языками, потому что точки отправления у нас не совпадают и совпадать не могут, так как они лежат в различных плоскостях. Поэтому мы решительно устраняем от себя систематическую полемику, какой некогда отличалась (а иногда и теперь отличается) русская экзегетика, и уступаем ее на долю практически-утилитарной науки – апологетики; у нас эта полемика терпима лишь по тому соображению, что, по особым свойствам человеческого ума, всякое качество становится более ясным при сопоставлении с противоположным и что только благодаря ошибкам других мы постепенно приближаемся к истине, по древнему правилу: «erroribus discimus» [на ошибках учимся]. К существу же дела это нисколько не относится и его не раскрывает, поскольку истина не может сделаться понятной лишь потому, что обличена ложь. Скажу еще словами новейшего католического экзегета: что за интерес возиться с теориями, когда-то высказанными, а теперь преданными забвению, – такими, которые сегодня провозглашаются, а завтра будут разрушены?67Отвергая протестантские экзегетические принципы, мы будем устраняться и от систематической полемики.

Мы изучаем книги священные, Слово Божие, и принимаем это за аксиому, не требующую ни оправданий, ни пояснений. Ясно, что критерий у нас должен быть совсем иной сравнительно с протестантской экзегетикой, и он дается уже в самом этом определении. Священное Писание есть Слово Божие и, как такое, может быть понятно только тому, кто рожден от Бога. «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно» (1Кор. 2, 14). И это совершенно естественно. «Телесные очи, -говорит блж. Феодорит, -созданы для того, чтобы им быть судиями наружного вида и цветов, и, когда здоровы, судят правильно и весьма верно, а в болезненном состоянии погрешают против своего долга и во многом нарушают справедливость, потому что или вовсе не видят, или, в одном усматривая другое, свойство видимого не различают верно. Душевное же зрение как телесным очам сообщает сказанную нами действенность, так получило от Создателя и другую силу, по которой не только различает наружный вид, цвет, запах, вкус и другие подобные качества, но судит слова и помыслы, отличает злочестивые от благочестивых, познаёт различие между божественными и человеческими и, кратко, по слову мудрого Соломона, разумеет притчу и темное слово, и речения премудрых и гадания (Притч. 1, 6). Но всё сие различает, когда благоустроено и свободно от неверия; когда же омрачено таким туманом, с ним бывает то же, что и с телесными очами, – и оно видит одно вместо другого или совершенно не видит, по причине овладевшей страсти»68. Таким образом, «испытующим (Писание) потребно озарение свыше, чтобы и найти искомое и сохранить найденное»69, – нужна чистота душевного ока для постижения евангельско-апостольской истории. Отсюда и основное правило истолкования священных книг вообще и новозаветных в частности должно заключаться в признании, что сообщенное от Бога и может быть раскрыто только Богом; экзегет постигает лишь в той мере и силе, насколько дает ему Господь, так что ведение Писания есть собственно дар Троицы70.

В этих словах знаменитого церковного писателя V в. высказано простое и разумное правило, что для верного постижения всякого предмета требуются соответствующие ему силы и способность, некоторое духовное сродство, ибо душевен человек не приемлет, яже Духа Божия, и лишь один духовный востязует вся. Но теперь по отношению к нашему предмету снова возникает апостольский вопрос: кто разуме ум Господень, иже изъяснит и? – только у нас нет смелости отвечать вместе со св. ап. Павлом: мы же ум Христов имамы (1Кор. 2, 14–16). В таком безвыходном положении нам остается обратиться туда, где он – этот ум – находится, то есть к Церкви, в которой живет Сам Христос и будет, по обетованию, жить до скончания века. Она – по тому самому – знает, что приняла в качестве священных памятников своей веры и как их нужно понимать, чтобы не удалиться от непосредственного их значения и не привнести чего-нибудь своего. Поэтому если протестантский Запад говорит: «Личная свобода и субъективная критика больше всего и исключительно», то мы, выходя из существа дела, должны сказать: «Голос вселенской Церкви и авторитет церковно-отеческого предания больше и выше всего». Если наш предмет занимается литературными памятниками священными, то они и должны быть понимаемы в этом своем качестве, к ним далеко не везде, не всегда и не во всём объеме приложим принцип обыкновенной литературной критики. А такой характер они получили по авторитету Церкви; значит, в ней и нужно искать ключ к их истинному уразумению.

Сводя к единству всё изложенное выше, мы в результате получаем следующее. Священное Писание Нового Завета изучает литературные канонические памятники священной новозаветной письменности. С этой стороны – отчасти и в несобственном смысле – наш предмет может быть назван «историей священной новозаветной письменности», но с тем непременным и обязательным ограничением, что единственная существенная цель его – точно выяснить ее содержание и сделать последнее доступным для разумного восприятия; критика в нем неуместна, и самое историческое исследование имеет служебно-дополнительное значение, соответственно и согласно главной задаче, потому что рассматриваемые памятники – священные. Поэтому первый вопрос по отношению к нему [изучаемому предмету. -Ред.] – в чем заключается священность этих писаний; отсюда мы получаем вводный пропедевтический отдел, посвященный учению о богодухновенности Свящ. Писания с соответствующими подразделениями на два периода – Ветхого и Нового Завета – и с указанием их взаимных отношений. Затем: это памятники канонические и объем их установлен раз навсегда. Нам подлежит только 27 определенных книг, и только на них должно быть обращено наше внимание. Является вопрос: когда, как и почему образовался именно такой состав; и на это отвечает история канона, которая следит постепенное образование этого сборника и определяет те начала, по каким придан ему характер священный. Здесь мы имеем «глаголы живота вечного», но они доходят до нас лишь через посредство слова и, следовательно, только тогда могут быть усвоены, когда оно верно их воспроизводит. Так перед нами возникает задача – установить священный текст на основании рукописей, и переводов, и печатных изданий. Это есть история текста и Библии вообще. Но, как письменность священная, литература новозаветная не подходит под обычную мерку светской литературной критики; она понятна только там, где она произошла [т. е. в Церкви. -Ред.], – и здесь находятся способы для правильного ее уразумения. Теперь у нас получается новая рубрика – история экзегетики, преимущественно отеческой, с целью точного определения принципов толкования Свящ. Писания. В дополнение может быть присоединено обозрение и дальнейших истолковательно-научных трудов, чтобы этим критическим изучением оградить единственную значимость православно-церковного экзегезиса и заранее устранить методические приемы рационалистически-протестантские и им подобные, как не соответствующие существу предмета.

Все эти части составляют один отдел общего введения в священные новозаветные книги, предуготовляющий к подробному рассмотрению каждой в отдельности, причем должна быть восстановлена литературная история всех произведений по обычному методу и с обычными рубриками (разделение книг, их наименование, «писатель», время, место, цель написания, подлинность). Это введение частное. Только теперь следует изъяснение каждого произведения на основании отеческих толкований и при пособии всех научных средств, необходимых при таких работах: из таковых можно отметить частнейшие подразделения а) священной филологии иβ) евангельской и апостольской хронологии, долженствующих предварить самое истолкование (а – следует за II как дополнение71;β– распадается на два параграфа, из коих один предваряет экзегезис «Евангелия», другой – «Апостола»).

Касательно этих отделов достаточно следующих замечаний.

Историко-литературный метод, применяемый во всём объеме и в истинном его значении, имеет целью осветить новозаветные писания с исторической стороны так, чтобы ясно были видны и историческое достоинство и божественное содержание их. Поэтому здесь важны все те вспомогательные пособия, которые содействуют более точному и детальному историческому уразумению свящ. новозаветных книг. Сюда относятся прежде всего 1) труды по «истории новозаветных времен» проф. А. Хаусрата, проф. Эмиля Шюрера и проф. Оскара Хольцмана72. В этих сочинениях с разных сторон дается достаточное представление касательно внешней исторической обстановки новозаветных событий. Более специального внимания заслуживают 2) географии (Раумера, Нейбауэра, Робинсона, Смита – для Палестины вообще и атласы Киперта и Риса, а равно работы Рэмзея – для Малой Азии73) и 3) хронологии: а) в смысле синопсиса иβ) относительные (Иделер, Клинтон, Левин, Визелер74).

При посредстве всех этих и подобных пособий мы придем к новозаветным писаниям как литературным памятникам, в которых должны найти ближайший и непосредственный смысл. Это задача строго филологическая, и для выполнения ее необходимо определенное понятие о новозаветном греческом языке. Что он представляет собой? Исконные диалектические различия начали сглаживаться уже к эпохе политического преобладания Аттики, и собственно после господства македонской династии начинается общегреческий литературный язык. Два основных диалектических типа (эолодорический и ионоаттический) постепенно сближаются, пока не получил возобладания диалект аттический. Последний, немало потерпевший в своей индивидуальности и первоначальной чистоте, делается языком литературы и выразителем греческого духа, почему и становится главнейшим во всех греческих племенах, получая значение и достоинствоἡ κοινὴили Ἑλληνικὴ διάλεκτος[всеобщий диалект, греческая речь] (от Аристотеля). В таком виде он распространяется в тогдашнем мире Александром Македонским и в своем дальнейшем историческом течении воспринимает влияние новых стихий, воздействующих на его лексический состав и грамматическую организацию. Но языком божественного откровения он оказывается лишь через перевод семидесяти (в Александрии, от Птоломея Филадельфа до Птоломея III Евергета, между 285–221 до Р. X.), где он значительно гебраизирован, хотя и не разрывает самых тесных связей с литературно-принятой речью своего времени. В этой своей форме он отразился сильным образом и на новозаветных писателях, но, конечно, не был исключительным их источником уже потому, что у них необходимо предполагать независимое знание греческого языка.

С этой стороны новозаветный язык есть чисто историческое явление в жизни греческого языка вообще, однако нельзя (вместе с Дейсманом) решительно отрицать, что его можно считать и особенным строго новозаветным, отличным даже от семидесяти [т. е. от Септуагинты. -Ред.], поскольку он а) материально преобразует самые понятия и б) для выражения их употребляет свои грамматические комбинации. Поэтому, например, вопреки Дейсману, который в посланиях Павловых усматривает только чисто эпистолографические произведения75, Иоганнес Вейс не без права построяет даже риторику св. ап. Павла. Важнейшие пособия для 4) священной новозаветной филологии: а) грамматические Винера-Шмиделя и Ф. Бласса,β) лексикологические Гримма (и англ, пер. Тейера),γ) лексикологически-предметные Г. Кремера и синонимы Титтмана и Тренча, а для сравнительного выяснения понятий полезныδ) конкордацииא) к семидесяти Хетча-Редпата; для Нового Заветаב) греческого Брудера, У Ф. Мультона и А. С. Гедена иג) для славянского П. А. Гильтебрандта76. Дальнейшие подробности см. у Дейсмана-Глубоковского77.

При указанных посредствах достигается нами ближайшее исторически-грамматическое уразумение новозаветных писаний, но они требуют дальнейшего проникновения в содержание уже по одному тому, что священны. Это значит, что они боговдохновенны- непогрешительны и обязательны. А раз «всяк человек ложь» (Рим. 3, 4), отсюда следует, что здесь мы имеем Слово Божие в строжайшем смысле. В этом отношении новозаветные писания поставляются наравне с ветхозаветными уже в 2Пет. 3, 15–16, где автор упоминает, что невежды превращают послания Павловы, как и прочие писания. А о Ветхом Завете сказано, чтоπᾶσα γραφὴ θεόπνευστος[всё Писание богодухновенно] (2Тим. 3, 16). Ясно, что материал получается всецело от Бога и не зависит от самобытного творчества человека не менее, чем вοἱ ὄνεροιоἱ θεόπνευστοι[боговдохновенных снах]78. В таком случае и в форме не может быть безграничного произвола. Напротив, ап. Петр свидетельствует: «Всяко пророчество книжное по своему сказанию не бывает. Ни бо волею бысть когда человеком пророчество, но от Святаго Духа просвещаеми (ὑπὸ πνεύματοςἁγίου φερόμενοι) глаголаша святии Божии человецы» (2Пет. 1, 20–21). Этим отчетливо выражается, что и при внешнем обнаружении вдохновенного содержания неизменно сопутствует руководство Духа Божия, почему форма всегда соответствует своему предмету, в неповрежденности доводит его до сознания воспринимающих. Но уже самое понятие водительства удостоверяет, что в этом случае нет абсолютной зависимости и каждый священный автор является «тростию книжника скорописца» в руках Божиих лишь в качестве пригодного исполнителя вдохновляющей воли. По этим причинам нельзя допускать inspirationem litteralem [вдохновение на уровне письма]. Напротив, все священные писатели в достаточной мере сохраняют свою индивидуальную типичность и, стараясь об утверждении божественных истин в умах и сердцах читателей, естественно приспособляются к обычным средствам усвоения. Это элемент человеческий, неизбежный в промышлении Божием о человеке. Тут открывается простор для научного испытания и здесь разрешаются немаловажные недоумения. Например, относительно послания к евреям – без умаления его канонического достоинства – древние могли думать, что в нем одниτὰ νοήματα[мысли] принадлежат св. ап. Павлу, а поτὴν φράσιν καὶ τὴν σύνθεσιν[выражениям и композиции] оно происходит от его ученика; мы же – по вниманию к постепенному формулированию догматического языка Павлова – с не меньшим правом решаемся утверждать, что и с этой стороны данное писание не противоречит признанию его за труд апостола языков79.

Представленными соображениями и требуется и объясняется, что не только отдельные священные писатели, но даже и один в разное время и при различных условиях мог сосредоточиваться на различных сторонах предмета, особенно выдвигать и освещать частные пункты, обрисовывать их в новых сочетаниях и т. п. Отсюда получаются разные типы догматического раскрытия истины, которая должна слагаться из их совокупности. Изучение новозаветных писаний с этой стороны есть задача библейского богословия. Оно берет известный круг идей и старается проследить их образование и соотношение на всех стадиях и во всех формах. В результате дается отчетливое понимание о происхождении данных представлений в том смысле, что они либо возникали естественным порядком из элементов наличного миросозерцания80, либо для них требуется нечто высшее. Затем в дальнейшем откроется, существует ли внутренняя материальная связь между отдельными типами или же они диспаратны и потому некоторые из них изобличаются в своей человеческой случайности как внешние и несродные позаимствования, индивидуальные уклонения по недостатку прозрения и логической строгости и пр. Проверенные таким путем, все частности естественно и научно-принудительно будут сочетаваться в целостный образ единой догматической истины, раскрытой нам богопросвещенной мыслью священных писателей. В этом виде библейское богословие, служа к историческому выяснению и ограждению христианского учения, является необходимым и производящим предуготовлением для догматических обобщений и в памятниках просто литературных показывает нам писания боговдохновенные.

Теперь нужно только установить их подлинный вид по содержанию и по объему. На нужный вопрос и отвечает нам история текста, важность которой понятна нам уже потому, что до нас не сохранилось даже известий, чтобы кто-нибудь из исторических свидетелей видел священные автографы81. По этой причине мы должны дать свою реконструкцию, возможно достоверную, для чего обязаны показать а) как и в какой мере допустима порча; b) сколько имеется материалов для исправления и c) какие методы восстановления наиболее надежны. Ответ по первому пункту достаточно намечается условиями древнего писания82. Насчет его материала Плиний говорит: «antea non fuisse chartarum usum: in palmarum foliis primo scriptitatum, dein quarundam arborum libris» [прежде папирус не использовался; сперва имели обыкновение писать на пальмовых листьях, позднее – на коре некоторых деревьев]83. Но кроме древесных листьев и древесной коры (liber) – особенно липовой (φιλύρα, tilia) – употреблялись еще полотно (liber vetus linteus [древняя полотняная книга]84), глина, стены (покрывавшиеся письменами, graffiti85), каменные плитки, скалы, металлы: винец (μόλυβδος), бронза, деревянные дощечки (σανίδες), преимущественно вощёные86, двойные, тройные и больше (δί-,τρί-,πολύπτυχα), встречавшиеся даже в V в.87Гораздо важнее папирус из cyperus papyrus, широко культивировавшегося в дельте Египта, хотя он рос также в Сирии88, на Нигере и Евфрате89, а ныне встречается в Нубии и Абиссинии. По-гречески он называлсяπάπυρος, но Геродот постоянно употребляет терминβίβλος. Выделанный для целей письма папирус именовалсяχάρτης, charta (ср. 2Езд. 15, 2; Тов. 7, 14; 2Ин. 1, 1290). В период империи он был во всеобщем распространении, так что недостаток его при Тиберии чуть не вызвал народного мятежа. Фабриковался он в Египте, хотя, например, charta Fanniana была, вероятно, переработкой привозной91. Были попытки разведения сходных разновидностей растения и после (в Сицилии и окрестностях Сиракуз). Письменный папирус приготовляли (по Плинию) таким образом: сердцевина ствола посредством acus [иглы] разбиралась по длине на тонкие пласты (philyrae), которые складывались вертикально в schedae [полоски папируса]; поперек их накладывался слой из более коротких пластинок, переплетавшихся (texitur) с первыми. Это plagula, или crates. Применялись, вероятно, и клеящие вещества, которыми несколько листов (обычно – не более двадцати) соединялись в свиток – scapus92. Первый из них носил у римлян пометку comes largitionum [уполномоченного сановника] и фабрично-хронологические даты и называлсяπρωτόκολλον93, а последний –ἐσχατοκόλλιον. Ширина – 6, 9, 11 и даже 14 дюймов. Разные роды: charta hieratica (потом Augusta), Livia (по жене Августа), amphitheatritica, Fanniana, Saitica, Taeniotica, emporetica; упоминается еще Corneliana, Claudia и широкая (около 18 дюймов) macrocollum94. Производство начинает ослабевать после завоевания Египта арабами в 638 г. и прекратилось приблизительно в половине X в. Древнейший папирус в Париже не позже 2500 до Р. X.95Несомненно, что многие из новозаветных писаний явились первоначально на папирусе, но доселе сохранилось лишь несколько фрагментов96. В его широком господстве среди христиан кроется причина, что у нас нет копий Нового Завета раньше второй четверти IV в., ибо это материал очень хрупкий97. Более удобны были кожи (διφθέραι), какими в Египте пользовались уже при Хеопсе (IV династии); древнейший образец в Британском музее от 2000 г. до Р. X. Особенное возобладание их связано с именем пергамского царя Евмена II (197–158 до Р. X.). Он желал увеличить свою библиотеку, но Птоломей по зависти воспретил вывоз папируса, почему пришлось обратиться к кожам –διφθέραι, membranae (ср. 2Тим. 4, 13:μάλιστα τὰς μεμβράνας[особенно кожаные (книги)]). Во всяком случае Пергам был центром производства; отсюда название membrana (charta) Pergamena (впервые в эдикте Диоклетиана от 301 г.98). В Риме пергамен был и при республике, но не получил полного господства к началу империи и обязан им больше всего влиянию христианской церкви. Так, Константин Великий заказал «πεντήκοντα σωμάτια ἐν διφθέραις» [пятьдесят писаний на кожах]99, и ими же заменялись испорченые экземпляры в кесарийской Памфиловой библиотеке100. Пергамен выделывался из тонких кож молодых телят, овец и коз и лучший (телячий) титулуется vellum (иеlиn)101. Древнейший (от Ѵ40;-Ѵ40;И вв.) тоньше и чище, позднейший грубее. Например,אиз кож антилоп, причем из одной шкуры вырабатывалось только два листа, а N (codex purpureus) VI в. до такой степени деликатен, что некоторые принимали его за египетский папирус. Иногда пергамен окрашивался, чаще пурпуром: membrana purpurea102,πορφυρᾶδ᾿ἔκτοσθεν ἡ διφθέρα[кожа, пурпурная снаружи] (Лукиан)103, богато орнаментировался разными украшениями и даже писался золотом или серебром (Иероним)104. Прочность материала послужила к появлению codices rescripti, илиπαλίμψηστα[рукописи, написанные заново; палимпсесты], хотя в первый раз этот термин встречается у Катулла для папируса105. Этот способ для греческих манускриптов запрещен синодальным определением 691 г.106Образцы: С, в Париже, содержащий фрагменты Ветхого и Нового Завета от V в. под позднейшим текстом греческих творений Ефрема Сирина, и codex Nitriensis в Британском музее с отрывками Евангелия Луки VI в. под сирским трактатом Севера Антиохийского против Грамматика, а равно codex Syrus Lewisianus. Безопаснейшее средство – серно-водородистая соль аммония107. Древнейшая форма – свиток (βίβλος­ liber,βιβλίον, volumen), длинная лента (папируса или кожи), при конце навертывавшаяся на палку с головками или рожками (ὀμφαλόςсκεφαλὶς βιβλίουили umbilicus). Такие свертки, покрывавшиеся сверху charta emporetica или кожей (φαινόλης,φαιλόνης, paenula), держались в особых хранилищах (κίστη,κιβωτός, capsa, cista, forulus, nidus, puteus, scrinium), почему Ксенофонт упоминает о книгахἐν ξυλίνοις τεύχεσι[в деревянных сундуках]108. Писали колоннами (σελίς,σελίδιον,καταβατόν, pagina), строки коих обыкновенно шли параллельно по длине свитка. Читатель развертывал его (ἐξειλεῖν,ἀνειλεῖν,ἀνελίσσειν,ἐλίσσειν,εἴλειν,εἰλεῖν, e-, re-volvere, explicare109) правой рукой, а левой свертывал (plicare) прочитанное. Посему «explicitus usque ad sua cornua» или «ad umbilicum»110­­ дочитать до конца, где было заглавие. Эта форма была совершенно оставлена лишь в Средние века. Она неудобна для писания, ибо не всегда легко было уместить всё сочинение на одном свитке (μονόβιβλος, –ν), а разделенное на несколько (τεῦχος,πανδέκτης, pandectes, bibliotheca) по томам (τόμος), оно подвергалось опасности быть разрозненным; если же на одном приходилось два-три трактата, их трудно было разыскать. Для облегчения к свиткам, сложенным в ящички, присоединяли кожаный ярлычок с указателем содержания (σίλλυβος,σίττυβος,πιττάκιον,γλῶσσα,γλωσσάριον, titulus, index), но и в таком случае путаница всегда была возможна. Применение кожи, естественно, повело к развитию книжного формата по подражанию складням вощеных таблиц, откуда перенесено и самое имя codex (caudex111, впервые встречающееся у африканского писателя, поэта Коммодиана (ок. 250 г.)112. Он употреблялся изредка и в древности (особенно для законодательных сборников), но больше всего ему покровительствовала Церковь в видах удобства пользования и компактности библейских книг. Однако и здесь тянулась упорная борьба. По памятникам христианского искусства выходит следующее: 1) в доконстантиновскую эпоху (III в.) всегда фигурирует свиток, и только на изображении аркосолия113в Coemeterium Ostrianum Христос с развернутым кодексом в правой руке; 2) в IV в. преобладает свиток, который, без сомнения, был господствующим в домашнем употреблении и в большинстве церквей – за исключением немногих, самых видных и богатых (например, константинопольских); кодекс встречается нечасто (так, над могилой христианки Виталии изображены четыре евангельских кодекса); 3) с V в. выдвигается кодекс, и переход к нему отмечает мозаика в апсиде св. Пуденцианы в Риме из времен папы Сириция (384–398), где восседающий на троне среди апостолов Христос держит в левой руке разогнутую книгу; тем не менее свиток не был вытеснен даже в VI в., судя по равеннским мозаикам св. Виталия (547 г.), на которых у ног евангелистов ящики со свертками, и по миниатюрам в Евангелии Раввулы 586 г.114Codex всего более напоминает нашу книгу и обыкновенно состоит из не слишком больших четвертин квадратных размеров. Обычнее делалась тетрадь (τετράς,τετράδιον, quaternio) из четырех развернутых листов (χαρτίον,φύλλον, folium), но бывали по три, пяти, шести и даже десяти (cod. Vaticanus)115листов – иногда с пометками на нижнем поле первой (cod. Alexandrinus)116или последней страницы. Больше по две колонны (А), однако в В – три, вא– четыре. На папирусе писали тростью (3Ин. 1, 13:κάλαμος; также canna), а при пергамене stilus [заостренной палочкой] из металла или кости, как и acus [иглой], которой разграфливали листы (с одной стороны) по колоннам и строкам, но могли быть и птичьи перья.

Для истории текста эти подробности немаловажны. Размеры свитка сильно стесняли авторов, и они часто должны были приспосабливаться к ним117. Отсюда некоторые не без правдоподобия объясняют особенности третьего Евангелия и книги Деяний, что а) в них концы излагаются чрезвычайно сокращенно и b) в начале второй [т. е. книги Деяний. -Ред.] суммарно передается история по воскресении Христовом118. Свитки нельзя было соединять вместе, откуда разрозненность отдельных новозаветных книг и неустойчивость в их порядке. Так, для Евангелий из памятников искусства имеем следующие комбинации: 1) Ин.-Мк.-Мф.-(Лк.); 2) Лк.-Ин.-Мк.– Мф.; 3) Мк.-Лк.-Мф.-Ин.; 4) Мк.-Мф.-Лк.-Ин.; 5) Лк.– Ин.-Мф.-Мк.; 6) Мф.-Ин.-Лк.-Мк.; 7) Мф.-Мк.-Ин.-Лк; а по символам: а) человек-лев-телец-орел; b) (человек-телец)-лев-орел; с) телец-лев-орел-человек и d) телец- человек-лев-орел119.

Кодекс способствовал и объединению и упорядочению общепринятого церковного сборника, почему Цан справедливо замечает, что кодификация была вместе с тем и канонизацией.

Другие материалы письма не столь важны для нашего предмета. Хлопчатая бумага с примесью льна и пеньки (charta bombycina), по центру производства называвшаяся еще charta Damascena, фабриковалась с Ѵ40;ИИИ-ИХ вв. и введена в Европу маврами и арабами, а тряпичная (собственно charta) известна с 1242 г.; однако они редко употреблялись для библейских рукописей раньше XIII в. и не вытеснили пергамена окончательно даже около 1450 г. – ко времени изобретения книгопечатания.

Краски для письма разные, в древности из каракатицы (по Плинию – с примесью сажи и камеди), позднее – чернильные орехи и металлические ингредиенты, а в средние века- купорос. Обыкновеннее краска черная- чернила (2Ин. 1, 12:μέλαν, atramentum), в ранних [рукописях. -Ред.] или чисто черные, или коричневатые. Другие цвета- красные (μελάνιον κόκκινον, minium, rubrica), пурпуровые (κιννάβαρις, vermilion, sacrum incaustum, в Византии только для употребления императоров), – серебро, золото применялись для украшений «заглавных» букв, отметок отделов и пр. Все эти составы тем плохи, что легко окислялись и, проедая листы, портили их безвозвратно.

В характере писания были не меньшие опасности для сохранности письма. Различают письмо маюскульное и минускульное, или унциальное (по-видимому, от uncia ­­ дюйм) и курсивное. Их особенность не столько в размерах, сколько в самых свойствах. В первом буквы более книжно-квадратные, не соединяются в словах, которые не разделяются между собой (scriptio continua). Древнейший образец – Розеттский камень, найденный в Египте в 1799 г., ныне в Британском музее, о событиях 196 г. до Р. X. в царствование Птоломея V Епифана; будучи трилингвом (иероглифы, демотическое и греческое письмо), он немало помог Юнгу и Шамполионам при дешифрировании иероглифов. В курсивах или скорописях буквы менее тщательно начертаны и тесно связаны; при них обычно и пунктуация. Для новозаветных греческих рукописей эпоха унциалов от IV до X в. и даже (в литургических книгах) до XI в., курсивы господствуют с ИХ-Х в. до книгопечатания: самый ранний из них с датой – Евангелие от 7 мая 835 г. из собрания епископа Порфирия (Успенского) в Санкт- Петербургской публичной библиотеке120.

Йота сначала была adscriptum [приписная; написанная справа от гласной], перед христианской эрой выходит из употребления, в В иא, кажется, не встречается и вообще исчезает в унциальных манускриптах, снова появляется в курсивных, а потом сменяется subscriptum [подписная; написанная под гласной] (с X в.). Дыхание и ударение не применялись регулярно раньше VII в., хотя «изобретение» их и точек усвояется Аристофану Византийскому, хранителю знаменитой Александрийской библиотеки при Птоломее Евергете, ок. 240 г. до Р. X. Впрочем, в древние рукописи, где их не было prima manu [(написано) первой рукой], они вносились позднее, но в А для книги Бытия (в верхних четырех красных строках обеих колонн первой страницы)121, может быть, первоначально. Древнейший знак – spiritus asper [густое придыхание] из иты ­­ ├, lenis [тонкое придыхание] ­­ ˧, однако еще при Августине (354–430) разобраться в этих отметках было нелегко. Даже в VIII-IX вв. все акценты ставятся далеко не регулярно и не всегда правильно. Из пунктуации старше всех точка (вאи В), обыкновенно на середине высоты букв122; разные комбинации –::.(­ точка);::(­ точка с запятой); вопрос (;) с IX в., запятая позднее, а для двоеточия – точка вверху123. Апостроф издавна, но неуместно и редко для элизии.

Для обозначения цифр употреблялись: 1) греческая системаα) иродианская (по имени Грамматика Иродиана) через начальные буквы имени (П ­­ 5,Δ­ 10, Н ­­ 100, X ­­ 1000, М ­­ 10000) иβ) обычная (для 6 digamma в формахϝ,Y,ς, koppa Ϟ ­­ 90, sampi ϡ ­ 900); 2) римская, вытесненная; 3) арабская, которая встречается в европейских манускриптах с XII в., а с XIV в. делается общепринятой. Часто допускались сокращения слов (аббревиатуры) и compendia scribendi [сокращения письма, сочетаний букв]. Собственно заглавные буквы встречаются рано, и отсутствие их служило бы показателем глубокой древности, но в библейских рукописях они есть, ставятся иногда вне строки и даже в середине слова124. Для текста немаловажен вопрос о стихометрии. Греки и римляне искусственно измеряли свои рукописи по строкам (ἔπος, потомστίχος) в 15–16 слогов или 34–38 букв, а это могло вести к неправильным разделениям текста125.

В результате имеем: если материал древнего письма приводил к гибели или порче манускрипты, то способ его [письма. -Ред.], будучи крайне трудным126, неизбежно вызывал всевозможные текстуальные погрешности. Правда, переписчики сами или рецензенты (ὁ διορθῶν,ὁ διορθωτής) старались об исправности путем сверки (ἀντιβάλλειν,διορθοῦν) с ближайшей копией и другими авторитетными манускриптами, но гарантий для сохранности и точности текста было мало. Сюда принадлежит распределение Евангелий по маленьким группам (уже в В);κεφάλαιαmajora [большие главы] ­­ breves иτίτλοι(якобы от Татиана);κεφάλαιαminora [малые главы] (всего 1165) [составленные] Аммонием Александрийским (ок. 220 г.) – кажется, в гармонистических целях (для синопсиса Мк., Лк., Ин. с Мф.)127; Евфалий Александрийский (живший ранее 396 г. и писавший после Евсевия) для упорядочения Деяний и посланий сделал (около 350 г.) а)ἀνακεφαλαίωσις τῶν ἀναγνώσεων[свод чтений], b) таблицу ветхозаветных цитат и с)ἔκθεσις κεφαλαίων[конспект глав], воспользовавшись подготовительными материалами128; Андрей, архиепископ Каппадокийский (в конце V в.), разделил Апокалипсис на 24λόγοι[слова], из которых каждое распадалось еще на 3κεφάλαια[главы]. Все эти операции были полезны для обеспечения целости текста129, но ничуть не гарантировали его корректности, почему текстуальная критика в интересах восстановления возможно вернейшего типа130есть самая первая и главная задача науки Священного Писания Нового Завета.

Средствами к ее выполнению служат прежде всего

А)Греческие рукописи– унициальные и курсивные, причем в них нужно различать чтения prima manu [(написанные) первой рукой] и позднейшие корректуры. Хронологически первые [т. е. унциалы. -Ред.] определяются только по палеографическим признакам, во вторых [курсивных. -Ред.] встречаются и даты. Для уразумения последних нужно помнить счисление по индиктам в 15 лет. Константинопольский начинается с 1 сентября 312 г., и для его отыскания к взятому году прибавляется 3, а сумма делится на 15. Унциалы отличаются [т. е. обозначаются. -Ред.] большими буквами131, курсивные – цифрами132.

Важнейшие унциалы:א– codex Sinaiticus [Синайский кодекс] IѴ40;– начала V в. в Санкт-Петербургской публичной библиотеке133. Часть его с ветхозаветными фрагментами (codex Friderico-Augustanus [Фридерико-Августинский кодекс]) открыта в Синайском монастыре св. Екатерины К. Тишендорфом в 1844 г. и издана в 1846 г., остальное (включая послание Варнавы и отрывок из Пастыря Ермы) обнаружено 4 февраля 1859 г., потом подарено монахами Александру II и на его средства издано фотографически в 1862 г., к тысячелетнему юбилею России134. Весь Новый ЗаветА, codex Alexandrinus [Александрийский кодекс], в 1628 г. подаренный патриархом Кириллом Лукарисом королю английскому Карлу I и ныне находящийся в Британском музее; издан автотипически в 1879–1883 гг.135Середины или конца V в., содержит весь Новый Завет (кроме 31-го листа) с посланиями Климента Римского.В– codex Vaticanus [Ватиканский кодекс] (№ 1209); из Ветхого Завета потеряно 31†20 листов, а Новый Завет обрывается на Евр. 9, 14 (на словеκαθα//ίρει). Последнее фотографическое издание 1889 г. (Новый Завет) и 1890 г. (Ветхий Завет, в 3-х т.)136. Некоторые считают его чуть ли не древнейшим, а другие137находят в нем следы рецензии египетского епископа и мученика Исихия.С– codex Ephraemi Syri rescriptus [кодекс Ефрема Сирина; палимпсест] в парижской Национальной библиотеке (№ 9) с библейским текстом V в. (и египетского происхождения?) под 38-ю трактатами Ефрема Сирина (ум. 373 г.) от XII в. Разобранное издано Тишендорфом в 1843 и 1845 гг.138D– codex Bezae Cantabrigiensis graeco-latinus [греко-латинский Кембриджский кодекс Безы] начала VI в., подаренный в 1581 г. названным другом Кальвина [т. е. Теодором Безой. -Ред.] Кембриджскому университету. Издан Скривенером139.

По счету Скривенер-Миллера140греческих манускриптов ныне имеется:

Унциальных

Евангелий – 73 (74?) (101)141

Деяний и соборных посланий – 19 (22)

Павловых посланий – 28 (27)

Апокалипсисов – 7 (6)

Итого: 127 (128) (156, а поскольку некоторые манускрипты упоминаются отдельно в каждой группе, эту цифру нужно понизить до 129)

Курсивных

Евангелий – 1326 (1420)

Деяний и соборных посланий – 422 (450)

Павловых посланий – 497 (520)

Апокалипсисов – 184 (194)

[Итого: 2584]

Евангелистариев142– 980 (?) (1072 (?))

Апостолов – 293 (300)

[Итого: 1372 (?)]

Итого: 3702

Всего – 3829 [Считая 12 папирусов, всего имеем от 4124 до 3221]143

В)Переводы– второе важнейшее пособие текстуальной критики, поскольку они (часто) старше по происхождению сравнительно с наличными греческими манускриптами и легко определяются топографически. Наиболее древние суть следующие:

1.Сирский, справедливо называемый «царем среди библейских переводов». Впервые он стал известен и доступен европейской науке в формеα) Peshitto по editio princeps [первому изданию] в Вене 1555 г. (на некоторых копиях 1562 г.), сделанному канцлером Иоганном Альбертом Видманштадтом на средства короля Фердинанда I и при содействии сирского яковита Моисея Мардинского, легата монофизитского патриарха Игнатия к папе Юлию III (1550–1555 гг.). Из позднейших изданий имеют значение J. Leusden и Ch. Schaaf (Leyden, 1708–1709 г., с новым титульным листом 1717 г.) и Lee (1816), а самое полное ожидается от G. Н. Gwilliam144.β) В 1858 г. William Cureton выпустил новый сирский (фрагментарный) текст Евангелий на основании одной из рукописей, привезенных в 1842 г. из нитрийского монастыря св. Богоматери архидиаконом Таттамом и поступивших в Британский музей; в 1885 г. Ф. Бэттеном они переведены на греческий язык145,γ) Две англичанки-сестры А. S. Lewis и М. D. Gibson в 1892 г. открыли в синайском монастыре св. Екатерины сирский палимпсест Евангелий, дешифрированный в 1893 г. проф. R. L. Bensly, F. С. Burkitt и J. Rendel Harris и изданный ими в 1894 г. с предисловием A. S. Lewis, которая в 1896 г. выпустила дополнение с английским переводом целого146.δ) В 819 г. эры Александровой (отсчитываемой с 312 г. до Р. X.), или 508 г. по Р. X., хорепископ Поликарп сделал новый, [насколько] возможно дословный сирский перевод с греческого Нового Завета и Псалтыри для Ксенайи (Филоксена), епископа (488–518)147Мабуга (греч. Иераполис, ныне Menbidsch на Евфрате). В 927–928 г. (616–617 по Р. X.) это издание было сверено в Александрии с двумя-тремя греческими рукописями в интересах скрупулезной точности Фомой Харкельским, или Гераклейским, потом [ставшим] монофизитским еп. Мабугским148, почему весь перевод называется Syrus Harklensis149.ε) В 1861 г. граф Miniscalchi Erizzo издал сирский евангелистарий Ватиканской библиотеки 1030 г. (Syrus Hierosolymitanus), сверенный Р. de Lagarde с петербургской рукописью150; потом найдены еще два манускрипта на Синае, а равно отрывки Евангелий и Павловых посланий. Некоторые полагают, что этот сирский язык, уклоняющийся от обыкновенного, всего ближе стоит к тому, на котором говорил Иисус Христос со Своими учениками151,ζ) Баргебреус (Бар-Эврайя) упоминает152новый сирский перевод каркафатский (или в смысле versio montana [горная версия], как употреблявшаяся горцами, или от Carcuf – города в Месопотамии). Первая рукопись была разыскана в Ватикане кардиналом Виземаном153, а потом найдены были и другие. Оказалось, что это собственно не перевод, но род сирской масоры с целью сохранения наилучших традиций орфографии и произношения наиболее важных и трудных мест сирской Библии. Имеются два типа – несторианский и яковитский.

Как видим, история сирского перевода длинная и сложная. К сожалению, известно из нее не так много. Местное предание усвояет начало этого дела ап. Фаддею, прибывшему в Эдессу к царю Авгарю Ухама (­ черному)154, в других известиях встречаются имена Аггея и евангелиста Марка. Однако первое определенное сведение дается лишь Евсевием, что Игизипп (ок. 160–180 г.) заимствовал нечто из сирского Евангелия155, а около 170 г. у Мелитона (к Быт. 22, 13) прямо цитируетсяό Σύρος[сирийский]156. К тому же времени относится издание Татианом Диатессарона, не дошедшего в подлиннике; издавна известна латинская редакция, к которой в 1888 г., благодаря публикации Ciasca, присоединилась арабская обработка Ибн эт-Табиба (ум. 1043)157; более верные отголоски думают находить в армянском переводе комментария Ефрема Сирина (изд. 1836 г., по-латыни Aucher-Mösinger, 1876 г.)158и в сирских гомилиях Афраата, писавшего между 337–345 гг. Эта гармония была в употреблении у сирийцев до V в.: Феодорит Киррский в своей епархии уничтожил до 200 экз.159, а Раввула Эдесский (412–435) приказал читать в церквах «Евангелие разделенное-обособленное» (каковая пометка встречается в codex Lewisianus, равно и в Curetonianus при Мф.). Однако эта попытка не вытеснила общесирского церковного перевода, который в 616 г. называется «древним» у Фомы Гераклейского и со времен Бар-Гебрея (1226–1286) получил имя Peshitto, или «простой». В каком отношении стоят к нему основные из указанных типов – вопрос трудный и нерешенный. Ныне многие из ученых склонны считать древнейшим выразителем текст кьюртоновский или льюисовский, но, по нашему мнению, доселе пока еще ничуть не опровергнуто, что предание Пешитто старше и точнее, ближе к церковному, общесирскому, а всё остальное – разновидности160.

2. Латинский перевод в двух формациях,α) Доиеронимовский, существовавший, по Августину (354–430), с самой глубокой древности. Ранее господствовало убеждение, что он был италийско-римского происхождения (откуда теперь августиновское название Itala161). Но кардинал Виземан высказал, что родиной его была Африка162. В последнее время и это суждение подвергнуто сомнению, ибо африканские чтения не столь устойчивы топографически. Посему ныне различают группы:א) африканскую (у Тертуллиана и Киприана),ב) европейскую (вероятно, независимую от первой) иג) италийскую, хотя Буркитт усматривает в Itala Августина лишь иеронимовскую ревизию Евангелий163,β) Ко времени Иеронима встречалось крайнее разнообразие в латинских переводах: tot sunt exemplaria реnе, quot codices [почти столько образцов, сколько кодексов]164, почему в 382 г. папа Дамас поручил ему сделать тщательнейший пересмотр. К 384 г. Иероним закончил Евангелия, а к 385 г., кажется, и весь Новый Завет. Это не новый перевод, но систематическое исправление бывшего по лучшим греческим рукописям. Иеронимовская редакция, с XIII в. (у Роджера Бейкона) известная под именем «Vulgata», приобрела широкое распространение и в четвертом заседании Тридентского собора, 8 апреля 1546 г., объявлена editio authentica [аутентичным изданием]. Первое авторизованное издание (с Constitutio aeternus ille от 1 марта 1589 г.165) – сикстинское (папы Сикста V), второе, принятое поныне, – Климента VIII с Constitutio cum sacrorum от 5 ноября 1592 г.166, а критическое для Евангелий предполагается в «Оксфордской Вульгате» еп. Wordsworth и White167.

3. Египетские переводы:α) богаирский (bohairica, а не bahirica, как произносили прежде) на диалекте, каким говорили в Богаире168, при море, следовательно в Нижнем Египте, поблизости от Александрии. Так как это был главный диалект, ставший церковным языком для всей страны, то и самый перевод ранее неправильно называли (Тишендорф и другие) коптским (не от города Koptos, а от сокращенного арабского произношения «Е-гипт»). Иные предпочитали наименование «мемфисский» (Lightfoot), однако патриархат только в XI в. перенесен в область Мемфиса, в Каир, и в древности господствовал там свой диалект169,β) Саидский на диалекте Верхнего Египта (иногда – и тоже не совсем точно – именуемый фиваидским).γ) Переводы на среднеегипетском наречии, которое совпадает с башмурическим, упоминаемым (наряду с двумя другими) коптским епископом Афанасием в XI в. Здесь различаются переводы:א) фаюмский – на языке области к юго-западу от дельты в оазисе, соединяющемся с нильской долиной каналом Иосифа170;ב) собственно среднеегипетский, или нижнесаидский, – на диалекте в области древнего Мемфиса;ג) акминский171– на диалекте, в котором наиболее сохранился древнеегипетский язык в его старейшей форме. Все эти переводы недостаточно изучены и восстановлены по рукописям (датируются обыкновенно по «годам мучеников» с августа или сентября 284 г. по R X.), но для критики текста они очень важны. Известный нам богаирский тип некоторые усвояют деятельности нитрийских монахов ИѴ40;-Ѵ40; вв., однако христианство очень рано распространилось в окрестностях Александрии172и издавна требовали переложения Нового Завета на местное наречие, может быть уже во II в.173Особенность этой редакции та, что она воспроизводит чистый греческий текст, свободный от западных прибавок, со строгой буквальностью174. Саидский перевод гораздо грубее богаирского, моложе его и содержит много чтений «западных»; был в нем и апокалипсис175. Из остальных фаюмский и акминский представляют, кажется, древнейшую традицию саидского перевода, а среднеегипетский – его разновидность176.

4. Готский перевод сделан каппадокийским уроженцем Ulphilas или Vulfilas (­ Wölflin; 310–380 гг., другие даты: 311, 313, 318–381, 383, 388), арианским епископом, с 340 г. преемствовавшим первому готскому епископу Феофилу. Изобретши алфавит для своего народа, осевшего тогда в Крыму, он дал перевод Ветхого Завета по рецензии Лукиана (ум. 311 г.), а в Новом Завете заметно латинское влияние177.

5. Эфиопский перевод по традиции абиссинской церкви, как принимает Dillman, совершен ранее V в. с греческого, по Guidi – в конце V- начале VI в., по Gildemeisterʼy – в период с VI по VII вв. и под влиянием сирских монофизитов, а в позднейшее время исправлялся по арабским или «коптским» текстам178.

6. Армянский перевод берлинский библиотекарь La Croze ставит выше всех, но не совсем ясные предания не оправдывают этого мнения. По одним известиям, он сделан двумя учениками Месроба, которые по возвращении с Ефесского собора принесли из Константинополя греческую Библию; другие усвояют его св. Сахаку (390–428) около 406 г. Эти показания соглашаются предположением, что первый [перевод] был сделан с греческого, второй – с сирского языка179. Из рукописей в последнее время обратила особое внимание Эчмиадзинская 989 г., где при конце Евангелия Марка имеется пометка «пресвитера Аристона»180.

7. Грузинский перевод Ѵ40;-Ѵ40;И в. прямо с греческого (хотя армянские писатели и его возводят к Месробу), но, кажется, еще прежде X в. был ревизован.

8. Арабские переводы были и в домуххамеданскую эпоху, но древнейшая рукопись, Синайская, только IX в.

9. Славянский перевод от IX в. через свв. Кирилла и Мефодия.

10. Англосаксонский перевод (Евангелий), кажется, из юго-западной Англии от последней четверти X в.

11. Франкский перевод Евангелия Матфея, известный по рукописям IX в., кажется, с латинского.

12. Персидский перевод:α) в Вальтоновской полиглотте181(по рукописи XIV в.) с Пешитто иβ) новейший (XIV в.?) с греческого.

С) Во многих отношениях не менее важныцитаты у церковных писателей(и частью у языческих), потому что они нередко древнее наличных кодексов и представляют удобное средство для топографической и хронологической ориентации. Этот предмет особенно выдвигается у Дж. У Бёрджон182.

На основании указанных материалов с XVI в. начинаются опыты восстановления новозаветного текста. Таковы следующие: Комплютенская (Complutum, ныне Alcalá de Henares, -место печатания) полиглотта под руководством кардинала Франциска Хименеса де Циснероса (1437–1517), архиепископа Толедского и регента Кастильского (1506–1517), и при главном участии Иакова Лопеца де Стуника. Новый Завет (в пятом томе) был напечатан еще 10 января 1514 г., но всё издание, выпущенное в 600 экземплярах, было разрешено папой Львом X лишь 22 марта 1520 г.183, и части его стали известны Эразму не ранее 1522 г. Издания гуманиста Дезидерия Эразма (1469–1536) 1516, 1519, 1522, 1527 и 1535 гг., Альдинское в Венеции 1518 г. и Парижское Колинея 1534 г., Стефановские (Robert Estienne, 1503–1559) 1546, 1549, 1550 (это textus receptus в Англии) и 1551 гг., десять Теодора Безы (1519–1605) и лейденских типографов братьев Бонавентуры и Абрама Ельзевиров 1624 и 1633 гг. (европейский textus receptus)184. Более критический характер имеют издания в полиглоттах Антверпенской (тома 5–6, 1571 г.), Парижской (том 5, части 1–2,1630–1633 гг.) и Лондонской (том 5,1657 г.) Бриана Валитона (1600–1661), позднее еп. Чес- терского; [издания] арминианина Стефана Курцеллея (de Courcelles, 1586–1659) в Антверпене 1658 г., Оксфордское 1675 г. Иоанна Фелля (1625–1686), другое там же 1707 г. Иоанна Милля (1645–1707), Людольфа Кюстера 1710 г., Гергарда 1711 г., Бенгеля (1687–1752) 1734 г., Веттштейна (1693–1754) 1751–1752 гг., Маттэи (1744–1811) 1782–1788 и 1803–1807 гг., Альтера 1786–1787 гг., Бирха 1788, 1798, 1801 гг.185Но собственно критическая разработка новозаветного текста была положена галльским проф. Иоанном Иаковом Грисбахом (1745–1812), который редактировал два издания 1774–1777 гг. и 1796–1807 гг.186Примыкая к воззрениям Бенгеля и своего учителя Землера, он первым высказал и научно обосновал критические приемы текстуальной реконструкции. Весь материал сначала был разделен на 5–6 фамилий187, но потом сведен к трем группам рецензий: александрийской (у Оригена, в А В С L и египетском переводе), западной (в D, древнелатинском, Вульгате, у латинских отцов) и византийской (19–20 минускулов и почти все прочие авторитеты). Решающими были для него первая и – по согласию с ней – вторая, а третья устранялась совершенно. Эта теория встретила яростную оппозицию со стороны Маттеи, но нашла поддержку в лице римско-католического декана богословия в Боннском университете Иоанна Мартина Августина Шольца (1794–1852), выпустившего Новый Завет в 1830–1836 гг.188Приняв вначале 5 типов, он потом соединил обе главные грисбаховские рецензии и образовал две, александрийскую и константинопольскую, причем ставил выше последнюю ввиду внутреннего превосходства ее чтений и церковной авторитетности текста. Еще дальше пошел берлинский профессор, известный филолог Карл Лахман (1793–1851), особенно в издании 1842–1850 гг.189Он пытался восстановить текст IV в. (ок. 380 г.) единственно по документальным данным, не обращая внимания на смысл. Его основным принципом была древность, свидетельства коей он подразделил на 6 классов, предоставив главенство большинству согласных голосов из членов разных категорий. Естественно, что он должен был выбросить за борт большинство материала и, например, в Мф. 6, 20–Мф. 8, 5 и в 165-ти стихах (из 405-ти) Апокалипсиса ограничивается лишь одним списком. Неутомимый исследователь и счастливый открыватель Константин Тишендорф (18.01.1815–07.12.1874) известен восемью изданиями Нового Завета (1840, 1842, 1843, 1849, 1855, 1858, 1859, 1865–1872); из них последнее сопровождается третьим томом, в трех частях, содержащих Prolegomena [введение] Эббота и Грегори190. Но у него не было критического компаса – кроме преклонения перед авторитетом древности то кодекса Ватиканского, то Синайского, почему в угоду второму он уклоняется в восьмом издании от седьмого не менее чем в 3572-х местах и в 595-ти возвращается к четвертому [изданию] 1849 г. Английский квакер Самюэль Придо Тригелис191(30.01.1813–24.04.1875) свое издание 1857–1872 гг. с Appendix [приложением] Хорта192построяет исключительно from ancient authorities [из древних свидетелей] в духе Лахмана на основании унциальных манускриптов. Завершением всех работ служит издание 1881 г. кембриджских профессоров Брука Фосса Весткотта (род. 12.01.1825 г., ныне епископа Дэрхемского193) и Фентона Джона Энтони Хорта (23.04.1828–30.11.1892) с «Introduction and Appendix» [введением и приложением], написанными рукой Хорта194. Из позднейших можно назвать труды проф. Б. Вейса195, посвятившего остаток своей жизни критическому пересмотру наличного материала, а новое издание предпринимается берлинским профессором фон Зоденом196.

Из представленного краткого обзора видно, что две принципиальные мысли господствуют в критических работах по восстановлению греческого новозаветного текста; это 1) классификация манускриптов по рецензиям и 2) преимущественное значение унциалов. При помощи их наука думает выйти из того беспомощного положения, в какое поставляет ее обилие вариантов- по Миллю в 30 тысяч, по Скривенеру до 120 тысяч и по Шаффу около 150 тысяч, причем по Хорту оказывается около 1/8 текста спорным197, – и «мы живем на вулкане, от которого нас отделяет не очень толстый пласт земли»198. С этой стороны достоинство указанных принципов несомненно, но их фактическая важность требует специальной оценки.

Теория рецензий достигла своего наивысшего и лучшего завершения в системе Весткотт-Хорта. Их воззрения можно формулировать в следующих пунктах: а) Все манускрипты распадаются на два класса – ревизованных (большинство) и не ревизованных (меньшинство) рукописей, из коих должны быть предпочитаемы последние. b) Тщательное рассмотрение текста приводит к дальнейшему разделению на три группы:α) самую меньшую из В,א, L, немногих курсивов (33 Евангелия, 61 Деяние) и переводов мемфисского (богаирского) и фиваидского (саидского),β) бóльшую из D, древнелатинского и древнесирского переводов, [минускулов] 13, 69; [всего] 81 Евангелие, 180 Деяний и 39 евангелистариев иγ) самую обширную из А, С, позднейших унциалов, всей массы курсивов и прочих переводов, с) Ближайшее соотношение их выясняется так называемыми «сводными чтениями». Например, у Лк. 24, 53 вאВ С L, мемфисском, сирском «благословляя Бога»; в D и других латинских «прославляя Бога»; а в А, двенадцати унциалах, курсивах, Вульгате и других переводах «прославляя и благословляя Бога» как комбинация двух первых. Очевидно, сводные тексты позднейшие. Но d) они встречаются у патриотических авторитетов антиохийско-сирских и, следовательно, представляют тип «сирский». Поскольку же их не находится у писателей до половины III в. (Иринея, Ипполита, Климента Александрийского, Оригена и Киприана), то необходимо предположить, что в конце III в. в Антиохии или около нее была произведена грандиозная церковная ревизия, давшая нам «сирский» текст, который получил широкое господство через Константинополь. При всём том он в силу поновления не заслуживает доверия, почему главнейший процент рукописей (преимущественно церковных) выпадает из критического аппарата, е) Другая группа по месту своего господства обозначается термином «западная». Она отличается дополнениями, свободными распространениями, которые отсылают нас к той эпохе, когда заботились не столько о точности, сколько о назидании. Родиной ее был, конечно, восток и всего вероятнее Малая Азия, потому что отмеченные операции немыслимы ни в Антиохии, ни в Александрии. В основе «западные чтения» старше «сирских», но дополнительные наслоения в большинстве случаев подлежат всецелому устранению, f) Цитаты александрийских отцов (Климента, Оригена и др.) и «Мемфисского» перевода, не совпадая с двумя предшествующими типами, являются отголоском текста «александрийского», который отличается преимущественно пуристической исправностью стиля. Здесь меньше материальных повреждений, однако строго точной и первоначальной целостности тоже нет. g) Оставшиеся в стороне от этих манипуляций рукописи содержат текст «нейтральный», не тронутый позднейшими корректурами. Первоначально он принадлежал всему христианскому востоку и дольше всего держался в Александрии; наилучший его образец в Ватиканском кодексе (В) и частью вא. Этот именно тип и будет для нас новозаветным подлинником, единственно авторитетным, потому что об апостольском аутентичном тексте мечтать невозможно.

Заключение было бы бесспорно при несомненности предпосылок, но они возбуждают большие недоумения. Весткотт-Хорт в своей классификации справедливо выдвигают задачу отыскания генетического преемства в рукописно-текстуальном предании, однако едва ли счастливо достигают своей цели, поскольку формулированные группы у них не выводятся друг из друга взаимно, а совершенно обособляются по разным гипотетическим соображениям. Генетическая цепь усматривается с ясностью лишь в манускриптах «сирского» типа и прямо говорит в его пользу, заставляя предполагать непрерывность текстуального течения в раннейших. Догадка о грандиозной церковно-текстуальной ревизии в Антиохии ни в малейшей степени не подтверждается документально; равно и соотношение с другими группами не свидетельствует о ней уже потому, что «сирский» текст не может быть выведен из них199. Поэтомуα) нельзя искусственно устранять текстуальный материал, а необходимо брать его во всём объеме иβ) подвергать генеалогическому истолкованию, чтобы путем последовательного восхождения дойти до первоисточника.

Что же должно руководить нас в этих операциях? – общепринятый ответ на этот вопрос категорически гласит, что вернейшим масштабом служит древность манускриптов, гарантируемая унциальным характером письма. Этот тезис не менее сомнителен, о чем см. у Н. Глубоковского в исследовании греческого евангелистария200.