Папий передает о Марковом Евангелии, что оно возникло из проповеди Петра и верно отображает его сообщения. Таково известие «пресвитера» Иоанна. Научная задача по отношению к нему должна состоять в решении вопросов: в какой мере подтверждается этот тезис другими данными и находит ли он оправдание в нашем втором Евангелии? По первому пункту добытый нами вывод разделяется всеми древними свидетелями с поразительным единодушием. Ириней пишет: «Марк, ученик и истолкователь Петра, передал нам в письмени то, что благовествовал Петр (τὰ ὑπὸ Πέτρου κηρυσσόμενα ἐγγράφως ἡμῖν παραδέδωκε)594. На основании старинной традиции (παράδοσις τῶν ἀνέκαθεν πρεσβυτέρων) Климент говорит, что «многие из римских христиан просили Марка- как давнего спутника Петра, помнившего всё, сказанное им, – изложить, что тот проповедовал им, и он, составив Евангелие, вручил его просителям»595. Другой александриец, Ориген, заявляет, что это писание редактировано Марком, ὡς Πέτρος ὑφηγήσατο αὐτῷ[так, как Петр наставил его]596. «Marcus, – по Иерониму, – juxta quod Petrum referentem audierat, breve scripsit Evangelium» [Марк написал краткое Евангелие согласно слышанным им рассказам Петра]597. Оно «Petro narrante et illo scribente compositum est» [составлено так: Петр рассказывал, а Марк записывал]598. Его спутнику и истолкователю, значит, принадлежит одна внешняя форма: quibus tamen interfuit et ita posuit [при которых он, однако, присутствовал, и именно так изложил]599; потому и в псевдоафанасиевом синопсисе мы читаем:τὸ κατὰ Μάρκον Εὐαγγέλιον ὑπηγορεύθη μὲν ὑπὸ Πέτρου τοῦ ἀποστόλου ἐνῬώμῃ,ἐξεδόθη δἐ ὑπὸ Μάρκου[Евангелие по Марку было продиктовано апостолом Петром в Риме, а издано Марком]600. После этого на долю писателя остается весьма немногое: он лишь Evangelii conditor [зд.: издатель Евангелия]601, а по содержанию весь труд оказывается собственностью Петра602. Так именно учат Тертуллиан и Иерони603. Подобно сему св. Иустин упоминаетἀπομνημονεύματα Πέτρου[воспоминания Петра]604, и по всему вышесказанному нет причин разуметь у него что-нибудь другое, кроме второго Евангелия.

Таким образом, по твердому верованию Церкви, писание Марка отражает в себе устное благовестие Петра605, но это еще далеко не определяет, в каком виде вышло оно первоначально из рук составителя. К сожалению, неясность патристических цитат особенно ощутительна в настоящем случае, ибо в отеческих творениях наиболее темны намеки на наше Евангелие – конечно потому, что оно наименее богато оригинальным содержанием. Однако есть некоторые указания уже Климента Римского и Ермы и различных еретических школ II в. – например докетов, наасенов и валентиниан. Еще важнее, что оно находится в авторитетных по своей почтенной древности переводах: латинских Itala и сирской Пешитто. Но всё же этого мало, чтобы с уверенностью сказать, будто Папий знал теперешнюю «редакцию» Евангелия Марка. Мы должны, поэтому, избрать другой путь, который может скорее привести к нужной нам цели. «Пресвитер» Иоанн, как мы видели, дает ясные признаки, и нам следует решить, подходят ли они к нынешнему греческому тексту – тогда сам собой получится требуемый ответ.

По всем свидетельствам, в Марковом изложении две характерные черты выдвигаются на первый план. Это: 1) точность очевидца, каким был 2) апостол Петр. Отрешимся на время от всех исторических данных и будем рассматривать наше второе Евангелие с этих сторон без всякой предвзятой мысли.

Уже при самом поверхностном взгляде нас не может не поразить то наблюдение, что это писание между всеми другими выдается особенной живостью и наглядностью, пластической рельефностью изображения. И это является тем более поразительным при сравнительной сжатости и суммарности изложения, когда вместо подробного рассказа благовестник просто привносит несколько штрихов, взятых с натуры. «А Он спал на корме на возглавии» (Мк. 4, 38); «он сбросил с себя верхнюю одежду, встал и пришел к Иисусу» (Мк. 10, 50); «и они, оставив отца своего Зеведея в лодке с работниками, последовали за Ним» (Мк. 1, 20); «тотчас говорят Ему о ней. Подошедши, Он поднял ее, взяв за руку, и горячка тотчас оставила ее, и она стала служить им. <...> И весь город собрался к дверям» (Мк. 1, 30–33); «собрались многие, так что уже и у дверей не было места <…>. И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо, и, не имея возможности приблизиться к Нему за множеством народа, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постелю, на которой лежал расслабленный» (Мк. 2, 2–4); «повелел рассадить всех на зеленой траве» (Мк. 6, 39); «одежды Его сделались блестящими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить» (Мк. 9, 3), – все эти мелкие подробности характеризуют очевидца и не могут быть приписаны только живости воображения повествователя, ибо не необходимы по самому ходу рассказа. Кисть его была сочная, но это потому, что на ней было много ярких красок, что каждая деталь была дорога, так как составляла достояние его сознания и невольно сказывалась в речи. Нельзя не заметить и того, что писатель столь же наглядно обрисовывает чувства действующих лиц, их душевное состояние, – словно он сам живет с ними. «И, воззрев на них с гневом, скорбя об ожесточении сердец их» (Мк. 3, 5); «и, воззрев на небо, вздохнул» (Мк. 7, 34); «Иисус, взглянув на него, полюбил его» (Мк. 10, 21); «Иисус шел впереди, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе» (Мк. 10, 32), – кому могло быть известно всё это, кроме того, кто сам наблюдал за малейшими движениями Господа, уловлял всякую черту Его взора, кто сам волновался вместе с другими, будучи непосредственным участником событий? Внутренние душевные настроения всего труднее поддаются воспроизведению, и мастерами слова в этом отношении всегда были люди глубокого духовного опыта. Иначе выходит неестественно, бледно и ходульно. У Марка же всё просто и непосредственно, как акт собственного психического прошлого. Евангелист невольно говорит его языком, и из уст его вырываются непонятные:ταλιθὰ κούμ[талифа куми] (Мк. 5, 41),ἐφφαθά[еффафа] (Мк. 7, 34),Ἀββᾶ [Авва] (Мк. 14, 36), хотя он и вынужден пояснять их немедленно.

Во всём этом мы усматриваем очевидца, следовавшего за Господом по пятам, человека впечатлительного и экспансивного, который живо воспринимает происходящее и столь же непосредственно выражает свои чувства. Ко всему этому, судя по детальности Маркова повествования о смерти Крестителя (Мк. 6, 14–29), он был некогда другом Предтечи, а к нему из сонма двенадцати принадлежали весьма немногие. И легко отыскать эту типическую фигуру среди спутников Христа. Она сама собой выдается вперед, резко бросается в глаза своей индивидуальной оригинальностью, где брызжут плоть и кровь и где в тайниках души хранятся богатые запасы могучих сил и несокрушимой энергии. Это – Петр, бывший ранее учеником Иоанновым, личность которого характерно отражалась и в великом и в малом, и в благородном и постыдном. Он – орган откровения свыше, но иногда близок к сатанинской искусительности. Он готов быть вечно в низком услужении Господа, но часто в его словах звучит неведение необдуманного восторга (Мк. 9, 5–6). Он не позволяет умыть свои ноги, но сейчас же соглашается предоставить и голову и руки (Ин. 13, 8–9). Он рад идти со своим учителем на смерть вопреки всем (Мк. 14, 29), но покидает Его наравне с другими. Он торжественно отрекается от Христа, но слезы рекой льются из его потрясенной души (Мк. 14, 67–72). Иоанн прежде достигает гроба, но лишь Петр смело вступает туда (Пн. 20,4–6). Тот верует (Пн. 20, 8) – этот дивится (Лк. 24, 12). Тот издали замечает приближение Спасителя – этот нагим бросается в воду. Св. ап. Петр пополняет расстроенные ряды своих товарищей, утверждает Церковь и приобщает к ней сотника Корнилия, но он же лицемерит перед иудействующими в Антиохии (Гал. 2, 11 ss.). Везде он «предний» со своими мыслями и чувствами, вопросами и недоумениями, советами и предупреждениями; всё врезывается в его сердце и на всё он отзывается с неудержимостью и беззаветностью. Он – чистейшее зеркало событий со всей их реальной шероховатостью и детальной неупорядоченностью. То же мы видим и во втором Евангелии; следовательно, оно Петрово. Между ними существует некоторое внутренее духовное сродство. Апостол Петр восприимчив ко всякой мелочи: писание Марка полно подробностями всякого рода. Он человек впечатления, увлекающийся всем высоким, и Евангелие его «истолкователя» – сплошное восхищение окружающих перед Господом, отголосок молвы, разошедшейся о Нем по всей окрестности (Мк. 1, 28). «И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему?» (Мк. 1, 27). Он «не мог уже явно входить в город, но находился вне, в местах пустынных. И приходили к Нему отовсюду» (Мк. 1, 45); «много было приходящих и отходящих, так что и есть им было некогда» (Мк. 6, 31); «все изумлялись и прославляли Бога, говоря: никогда ничего такого мы не видели» (Мк. 2, 12); они «пришли в великое изумление» (Мк. 5, 42), – так пишет Марк.

Св. ап. Петр живет чувством, и оно сказывается особенно ярко именно во втором Евангелии, ибо здесь лица никогда не рисуются мертвыми фигурами: они соучаствуют в событиях, радуются или скорбят, благословляют или проклинают.

Апостол Петр всегда непосредствен: он не идет дальше того, что волнует его в данную минуту. Для Марка благовестие Христово есть факт, корней которого он не доискивается, предоставляя ему раскрываться во всей своей реальности с того пункта, когда он стал доступен взору наблюдателя. «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» (Мк. 1, 1), – так открывает он свое повествование без всяких предварений.

Таким образом, во всём, что заключается типического в Евангелии Марковом, весьма заметен индивидуальный отпечаток Петра. Его голос можно еще яснее слышать там, где он выступает сам. Сообщая о предложении насчет кущей при преображении, Марк прибавляет, что говоривший «не знал, что бы сказать» (Мк. 9, 6): это «οὐᾔδει τί ἀποκριθῇ» вводит нас в тайники настроения Петра, который имеет неудержимую потребность высказаться, но еще не может разобраться в волнующих чувствах и подобрать соответствующего выражения. Это непосредственный отголосок тогдашнего состояния; между темμὴ εἰδὼςὅλέγει[не зная, что говорит] Луки (Лк. 9, 33) – простая историческая отметка, констатирующая бывшее. Подобно сему Марк упоминает, как Петр с возрастающей настойчивостью говорил (ἐκπερισσῶς ἐλάλει) о своей безусловной преданности Господу (Мк. 14, 29, 31), и он же точно и пунктуально передает о трояком его отречении согласно предсказанию, что это случится «прежде даже вторицею петел не возгласит» (Мк. 14, 30). «Петр сидел со служанками и грелся у огня» (Мк. 14, 54); «когда он был на дворе внизу, одна из служанок, увидев Петра греющегося и всмотревшись в него, сказала <…>, но он отрекся <…> и вышел вон и запел петух. Служанка начала говорить <...>, он же начал клясться и божиться <…>. Тогда петух запел во второй раз. И вспомнил Петр слово и начал плакать» (Мк. 14, 66–72), – здесь писатель сам переживает всю тяжелую драму нравственного падения и дорожит всеми подробностями жестокой душевной пытки, когда другие евангелисты просто удостоверяют, что это было. Тут мы узнаём лицо, которое в своем преступлении чувствует зародыш обновления. И помяну Петр глагол, егоже рече ему Иисус <...>, и начен плакашеся (Мк. 14, 72), – так мог говорить только тот, кто еще продолжал смывать жгучие слезы своего позора.

После всего этого получает для нас свое надлежащее значение и та мысль свт. Иоанна Златоуста и Евсевия Кесарийского, что Марк нередко умалчивает о великих деяниях Петра в силу его запрещения или потому, что этот не говорил о ни606. И, без сомнения, не случайно произошло то, что во втором Евангелии нет известия о хождении Петра по водам (Мк. 6, 47 ss.; ср. Мф. 14, 28 ss.); что писатель заносит на свои страницы сатанинское его прекословие (Мк. 8, 32–33), но не сообщает, какой великой чести он удостоился за свое исповедание (Мф. 16,17 ss.); что Марк столь обстоятелен в изображении преступного отречения (Мк. 14, 66–72), но ни одним звуком не намекает на почетную заповедь об утверждении братьев (Лк. 22, 32); часто у евангелиста Петр выдвигается на вид и по своему призванию (Мк. 1, 18), и по положению в лике апостолов (Мк. 3, 16), и по первенству в слове (Мк. 9, 5; 10, 28; 11, 21; 14, 29–31), и по выделению его из среды других самим Спасителем (Мк. 16, 7: «скажите ученикам и Петру»), – и, однако же, мы не узнаём отсюда, что он прежде всех (Мф. 16, 19), хотя и наряду с ними (Мф. 18, 18; Ин. 20, 23), получил неограниченную власть вязать и решить. Всё это понятно в Петре не по одной скромности, но и по самому существу дела. Апостол служил благовестию Христову, и перед этой задачей стушевались всякие частные интересы, все личные подвиги, если они не способствовали ее достижению. Еще скорее должны были замереть на устах таких проповедников воспоминания о своих доблестях, ибо они жили уже не по своим похотям, а по воле Божией (1Пет. 4, 2).

Мы привели достаточно свидетельств, которые неотразимо убеждают, насколько близко подходит к нашему второму Евангелию тот признак, что Марк при своей работе находился под прямым влиянием Петра. Тут самым естественным образом объясняется заменательная пунктуальность второго Евангелия, прямо указывающая на очевидца. Это мы наблюдаем касательно времени – например, в следующих фразах: «при наступлении вечера, когда заходило солнце» (Мк. 1, 32); «утром, встав весьма рано, вышел» (Мк. 1, 35); «вечером того дня» (Мк. 4, 35); «время было уже позднее» (Мк. 11, 11). То же усматривается и относительно чисел (Мк. 2, 3: «несли четверо»; Мк. 5, 13: «их (свиней) было около двух тысяч»; Мк. 6, 7: «начал посылать их по два»; Мк. 6, 37: «купить хлеба динариев на двести»; Мк. 6, 40: «сели рядами по сто и по пятидесяти») и в некоторых побочных деталях, как то: «Вартимей, сын Тимеев, сидел у дороги» (Мк. 10, 46); «и заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, нести крест» (Мк. 15, 21). Это не измышление писателя, поскольку для целей его совсем не необходимо607, а живые черты непосредственного наблюдателя. Если же Марк писал со слов Петра, то все эти качества совершенно понятны; потому и показание Папия-Иоанна вполне вероятно и оправдывается нашим вторым Евангелием. Но «пресвитер» далее уверяет, что писатель последнего при своей работе не выходит за пределы устных сообщений учителя: ὅσα ἐμνημόνευσεν,ἔγραψεν<…>ἑνὸς ἐποιήσατο πρόνοιαν,μηδὲνὧνἤκουσεν παραλιπεῖν[что запомнил, то написал <…> его исключительной заботой было ничего из слышанного не опустить]. И в этом пункте мы без труда найдем желаемое совпадение. Объем проповеди апостол Петр ограничивает рамками земной жизни Господа, временем, когда Он пребывал и обращался с людьми,– от крещения до того дня, в который вознесся на небо (Деян. 1, 22). Частнее это содержание определяется в речи к сотнику Корнилию: «Вы знаете, – говорит Петр, – происходившее по всей Иудее, начиная от Галилеи, после крещения, проповеданного Иоанном: как Бог Духом Святым и силою помазал Иисуса из Назарета, и Он ходил, благотворя и исцеляя всех, обладаемых диаволом, потому что Бог был с Ним. <...> Его убили, повесив на древе. Сего Бог воскресил в третий день и дал Ему являться <…> по воскресении Его из мертвых. И Он повелел нам проповедовать людям» (Деян. 10, 37–42). Приложив эти данные к Евангелию Марка, мы легко увидим, что это не только согласуется с ним, но вместе с тем есть и самая верная характеристика последнего. Оно открывается громовыми звуками Предтечи и заключается заповедью возвещать спасение всему миру, что апостолы и делали везде. В самом изложении Христос изображается в Своем божественном достоинстве великого чудотворца, изгоняющего демонов, Своими благами приводящего всех в изумление, Своим могуществом слóва и дéла вызывающего возгласы восхищения из самых ожесточенных сердец. Не слышится ли здесь голос св. ап. Петра? Но он должен быть еще яснее для нас в самых звуках Марковой речи, ибо, по Иоанну, писательἀκριβῶς ἔγραψεν[точно написал], так что Marci Evangelium Petro narrante et illo scribente compositum est [Марково Евангелие составлено так: Петр рассказывал, а Марк записывал]. Само собой очевидно, что трудно уловить в особенностях стиля или повествования этого труда благовествующую личность первоверховного апостола, но и в этом отношении небезынтересны некоторые наблюдения беспристрастного и тщательного, хотя и слишком скрупулезного исследователя А. Клостермана. Он обращает внимание608на Мк. 1, 29, где Петр мыслится как необходимо и без пояснений разумеемый спутник Господа. Это неестественно в объективном рассказе и понятно только в собственной передаче участника событий, о котором все знают, что он говорит о себе. В этом с полной неотразимостью убеждает самый строй фразы; она читается так: «вышедши вскоре из синагоги, (они) пришли (καὶ εὐθύς ἐκ τῆς συναγωγῆς ἐξελθόντεςἦλθον) в дом Симона и Андрея с Иаковом и Иоанном». Кто же эти «они»? Раньше перечислялись все указание лица вместе с Иисусом; они, конечно, отмечаются и далее (Мк. 1, 30:λέγουσιν[они говорят]) какΣίμων καὶ οἱ μετ᾿αὐτοῦ[Симон и бывшие с ним] (Мк. 1, 36). Без сомнения, их дóлжно понимать и в цитированном ἦλθον[пришли], но тогда – по прямому ходу речи – является странным нарочитое выделение Иакова и Иоанна, как скоро они и без того предполагаются формой множественного. Очевидно, такой оборот был необходим, чтобы кто-нибудь не подумал, что сыновья Зеведея не были при этом, а это неизбежно лишь в том случае, если дается повод отождествлять pluralis [множественное число] с одними теми, кому принадлежал дом, – если упоминание последнего могло исключать остальных спутников. Такое положение допустимо, не иначе когда собственники жилища совпадут с вошедшими в него. Это и случится, стоит только речи придать форму первого лица: «вышедши, мы пришли в наш дом»; в этом виде выражение ограничивает число вступивших единственно хозяевами, почему и потребовалась прибавка. Отсюда следует, что в рассматриваемом месте Марк всецело удерживает склад речи известного оратора, а таким был, бесспорно, Петр. Не менее замечателен и эпизод Мк. 3, 14 ss. об избрании учеников, причем перечисляются все апостолы, кроме одного Симона, о котором сказано, что ему дано было особое прозвание.Καὶ ἐποίησεν τούς δώδεκα<…>καὶ ἐπέθηκεν ὄνομα τῷ Σίμωνι Πέτρον,καὶ(ἐποίησεν) Ἰάκωβον... [и поставил Он двенадцать <…>, и нарек Симону имя Петр, и (поставил) Иакова...], – как будто Петр не был поставлен, а только получил новое имя. Само собой понятно, что этого не было, но один акт титуляции не говорит о включении в сонм непосредственных спутников Господних, так что о нем [о включении в апостольский лик. -Ред.] при сыновьях Зеведеевых упомянуто нарочито (καὶ(ἐποίησεν) Ἰάκωβον καὶἸωάννην<…>καὶ ἐπέθηκεν αὐτοῖς ὄνομα Βοανηργές[и (поставил) Иакова и Иоанна <…>, и нарек им имена Воанергес]). Всё это настолько странно, что некоторые манускрипты вносят в Мк. 3, 16 «πρῶτον Σίμωνα» [(поставил) сначала Симона]. Опять загадка разрешается единственно при той мысли, если избрание Петра дано уже в самом «τούς δώδεκα» [двенадцать], – если первоначально значилось: «и избрал нас двенадцать, и нарек мне...». Теперь мы снова вынуждаемся допустить, что Марк воспроизводит самую фразу Петра, поскольку в разбираемом месте говорящим подобным образом мог быть только он. Не подтверждается ли и здесь наше прежнее заключение, что Марково писание было верным отображением слов Петровых? А тогда не очевидно ли, что оно есть наша греческая редакция второго Евангелия?

По всем древним известиям наш Марк в значительной степени вырос из устных сообщений Петра. При разборе оказывается полное согласие между нашим теперешним Марковым Евангелием и тем, что сообщают о нем авторитетные свидетельства. Посему достоинство этих сведений не отрицают и крайние скептики609. После всего этого необходимо считать первое [т. е. «теперешнее Марково Евангелие». -Ред.] подлинным писанием «истолкователя» и «сына» Петрова во всём его объеме, принимая, что оно в таком именно виде и вышло из рук благовестника. Это- строгий научный вывод, и признание его – долг научной добросовестности, каковой не могут похвалиться те, кто заявляет, что Папий видел другое, а не теперешнее Евангелие Марка610.