Исконное соединение терминаεὐαγγέλιονс именами евангелистов посредством предлогаκατάуказывает на то, что Матфей, Марк, Лука и Иоанн не измышляют и не сочиняют свое содержание, а только свидетельствуют своим изложением «о совершенно известных событиях» (см. Лк. 1, 1), как они происходили в действительности при начале христианской эры. Евангелисты были непосредственными очевидцами или их постоянными спутниками, сотрудниками и учениками и, следовательно, могли давать вполне верные показания. Естественно должно было вытекать из этого, что их повествования оказываются сходными, поскольку они точно воспроизводят учение и дела Спасителя, – понятно, что образ Христа у них в существенном тожествен. Но, при совпадении в главных и общих чертах, евангелисты разнятся между собой в обрисовке взятого типа. И это могло случиться тем скорее и легче, что тут действовала свободная мысль, что самый предмет был необъятен по своей глубине и широте и, будучи отдален от взора наблюдателей, не копировался прямо, а репродуктивно воспроизводился по различным интересам и для частных, особых целей. Такими именно признаками и запечатлены наши канонические Евангелия – и простой обыкновенный смысл, и высоко верующее сознание вполне удовлетворяются данным пониманием, усматривая здесь даже решительное удостоверение абсолютной истинности наших евангельских записей (свт. Иоанн Златоуст и др.298)· Однако внимательное литературное исследование этих памятников обнаруживает нечто большее, далеко выходящее за пределы представленного объяснения. Так, уже ап. Иоанн столь сильно отступает от Матфея, Марка и Луки, что его отличия значительно превышают сходство и своим количеством и качеством. При этом синоптики противостоят ему своим общим содержанием, как [будто бы являя] особый вид евангельского изложения, и обнаруживают такую близость [между собой], которая едва ли может быть выведена только из единства предмета – если не сводить труд евангелистов к механической роли трости в руках книжника-скорописца и если не утрировать идею божественного вдохновения до степени принудительной силы, подавляющей личную волю и самобытный разум.

Прежде всего, все три первых евангелиста говорят почти исключительно о галилейской деятельности Иисуса Христа и в огромном большинстве случаев сообщают об одних и тех же чудесах и речах Господа. Между тем Иоанн, за немногими исключениями, проходит молчанием весь этот период и главным образом передает нам о служении Господа в Иудее. В существе своем синоптики представляют такое же единство, какое мы видим в рассказе Богослова, а этот факт – при неотрицаемой тройственности писателей – очевидно, требует специального объяснения, которое раскрывало бы нам указанное явление так же и столь же удовлетворительно, как в четвертом Евангелии это естественно вытекает из нераздельности самосознания его писателя299.

Мало этого: в избранном предмете первые евангелисты оперируют общим и однородным материалом, касающимся одних моментов в жизни Господа Спасителя, и двигаются в одних хронологических рамках. Отсюда столь частые созвучия в предмете повествования и даже внешней литературной обработке его при незначительных уклонениях в содержании, совпадающем и в самых существенных пунктах, и весьма многих второстепенных подробностях чисто детального свойства. Это явление не укрылось от взора древних исследователей, и уже Евсевий в своих «канонах» старался придать этому вопросу математическую наглядность300. Распределив всю заключающуюся у синоптиков евангельскую материю на 562 (651) маленькие группы, он нашел, что всем трем общи 184 (185), из коих только 73 (74) имеются у Иоанна. При этом Матфей и Марк в 73-х (72) отделах сходятся между собою и в 23-х (25) с Иоанном; первый и третий евангелисты солидарны в 104 (104) пунктах, и в 22 (22) из них согласуется с ними четвертый; Марк встречается с Лукой в 14 (13) «дигезах»301. Исключительно свойственное каждому синоптику содержание302выражается следующими цифрами: один Матфей имеет 74 (69) параграфа, из которых 12 (7) читаются в четвертом Евангелии; один Марк-20 (20); один Лука-93 (93), при 21 (21) сходных с Иоанном. Если взять принятое теперь количество стихов, то получим, что из 1072 Матфея лично ему свойственны лишь 330, на 677 стихов Марка оригинальных оказывается не более 67, при 1152 стихах Луки его безусловную собственность составляют лишь 541, что в сложении даст – на всю сумму в 2901 стих – около 938 стихов независимого содержания у всех синоптиков303. При таких условиях у Марка не оказывается почти ничего самобытного, особенности Матфея равняются 1/6, а Луки – 1/4 их писаний304.

Эти цифровые данные с полной ясностью показывают общность содержания синоптических Евангелий. Но при таком единстве евангельской материи самое распределение ее представляет не менее поразительное согласие в раздроблении на одинаковые рубрики и во взаимной связи их. В этом случае прежде всего бросается в глаза гармоническая постепенность в ходе евангельского повествования по однородному плану: жизнь Христа до выступления на общественное служение, начало последнего в связи с крещением и искушением, благовествование в Галилее и отправление в Иерусалим, торжественный вход и последние дни до взятия, осуждение, страдание, смерть и воскресение Господа. В таком порядке идет мысль всех первых трех евангелистов, которые иногда доходят до поразительного созвучия и в частных отделах, хотя это чаще встречается только у двух. Ср. Мф. 3, 1–Мф. 4, 17; Мк. 1, 2–15; Лк. 3, 1–Лк. 4, 15, где в одинаковой последовательности передаются одни и те же факты: проповедь Иоанна Предтечи, крещение Спасителя, искушение в пустыне и открытие галилейской деятельности; [в дальнейшем течении рассказа Мф. 4, 16–30 совпадает с Мк., тогда как Лк. 4, 16–30 предпосылает другой факт – историю призвания апостолов (5, 1–11); с Мф. 5, 1 Матфей излагает Нагорную беседу, не сохраненную в таком виде Марком и Лукой, которые в сходной аколуфическо305преемственности передают затем (Мк. 1, 21–Мк. 3, 19; Лк. 4, 31–Лк. 6, 19) разные события галилейского периода и т. д.]306. Для краткости можно сказать, что Марк в первой части сходится с Лукой, а в последней – с Матфеем. Замечательно здесь еще то обстоятельство, что даже в том случае, когда один евангелист сообщает об известном факте в ином месте, он сохраняет ту же связь в повествовании, какая наблюдается и у двух других. Для примера укажем на чудо с расслабленным в Капернауме и призвание Матфея-Левия (Мф. 9, 1–17; Мк. 2, 1–22; Лк. 5, 17–39), срывание учениками колосьев и исцеление сухорукого (Мф. 12, 1–14; Мк. 2, 23–Мк. 3, 6; Лк. 6, 1–11) и т. п.307

Далее: сходство синоптических Евангелий оказывается часто в самом способе изложения, иногда выражающемся в близком совпадении по букве. Возьмем для образца Мф. 9, 5–6, Мк. 2, 9–10 и Лк. 5, 23–24, где сохранены слова Господа после и по поводу чудесного восстановления расслабленного. Вот подлинный текст Матфея по сравнению с другими синоптиками:Τί γάρ(deest308у Мк. и Лк.)ἐστιν εὐκοπώτερον,εἰπεῖν(у Мк. adjung.τῷ παραλυτικῷ)·ἀφέωνταί σου(Лк.σοι)αἱἁμαρτίαι(Лк. adjung.σου) ἢεἰπεῖν·ἔγειρε καὶ περιπάτει(Μκ. ὕπαγε309); ἵνα δὲ εἰδῆτε, ὅτι ἐξουσίαν ἔχει ὁ υἱὸς τοῦ ἀνθρώπου(Лк. ὅτι ὁ υἱὸς τοῦ ἀνθρώπου ἐξουσίαν ἔχει)ἐπι τῆς γῆς ἀφιέναιἁμαρτίας310,τότε(deest уΜκ. и Лк.)λέγει(Лк.εἶπεν)τῷ παραλυτικῷ(Лк.τῷ παραλελυμένῷ)· «ἐγερθεὶςἆρον σοῦ τὴν κλίνην(Μκ.σοὶ λέγω,ἔγειρε,ἄρον τὸν κράββατόν σου; Лк.σοὶ λέγω,ἔγειρε καὶ ἄρας τὸ κλινίδιόν σου)καὶὕπαγε(Лк.πορεύου)εἰς τὸν οἶκον σου».

Кроме необычной формыἀφέωνται, встречающейся почти во всех древних кодексах первых трех Евангелий (за исключением В иא, почему у Тишендорфа и Весткотт-Хортаἀφίενται311), следует обратить внимание и на то, что слова «говорит (сказал) расслабленному» у всех синоптиков помещаются в одном и том же месте312. И это не один случай, а таких фактов в синоптическом тексте весьма немало: ср. Мф 9, 15 ­­ Мк 2, 20 и Лк. 5, 35; Мф. 12, 4 ­­ Мк. 2, 26 и Лк. 6, 4; Мф 14, 15 ­­ Мк. 6, 36 и Лк. 9, 12313; Мф. 16, 13314­­ Мк. 14, 13 и Лк. 22, 10315; Мф. 16, 24 ss. ­­ Мк. 8, 34 ss. и Лк. 9, 23 ss.; Мф. 16,28 ­­ Мк. 9, 1 и Лк. 9, 27.

Часто такое явление текстуального согласия замечается у двух евангелистов: у Матфея с Марком или Лукой и у второго с третьим. Для первых двух ср., например, историю чудесного насыщения четырех тысяч, Мф. 15, 32 ss. ­­ Мк. 8, 1 ss.:Προσκαλεσάμενος τούς μαθητὰς αὐτοῦ εἶπεν(Μκ.λέγει αὐτοῖς)·σπλαγχνίζομαι ἐπὶ τὸν ὄχλον, ὅτιἤδη ἡμέραι τρεῖς προσμένουσίν μοι καὶ οὐκ ἔχουσιν τί φάγωσιν...Καὶ παραγγείλας(Μκ.καὶ παραγγέλει)τῷ ὄχλῳἀναπεσεῖν ἐπὶ τὴν γῆν(Μκ.ἐπὶ τῆς γῆς)καὶ λαβὼν(ἔλαβεν)316τούς ἑπτὰ ἄρτους καὶ τούς ἱχθύος(deest уΜκ.)εὐχαριστήσας ἔκλασεν καὶ ἐδίδου τοῖς μαθηταῖς αὐτοῦ(deest),οἱ δὲ μαθηταὶ τοῖς ὄχλοις(Μκ. ἵνα παρατιθῶσιν καὶ παρέθηκαν τῷ ὄχλῳ).Καὶ ἔφαγον πάντες(deest уΜκ.)καὶ ἐχορτάσθησαν,καὶ τὸ περισσεῦον τῶν κλασμάτωνἦραν(Μκ.καὶἦραν περισσεύματα κλασμάτων)ἑπτὰ σπυρίδας πλήρεις(deest уΜκ.).

Ср. еще Мф. 13, 4–23 ­­ Мк. 4, 4–20; Мф. 24, 32 ­­ Мк. 13, 28; Мф. 26, 47–55 ­­ Мк. 14, 43–48.

Для Матфея и Луки можно указать на просьбу некоего книжника и ответ ему Христа, Мф. 8, 19 ­­ Лк. 9, 57:Ἀκολουθήσω σοιὅπου ἐὰν(Лк. ἂν)ἀπέρχῃ.Καὶ λέγει(Лк.εἶπεν)αὐτῷ ὁἸησοῦς·αἱ ἀλώπεκες φωλεούς ἔχουσιν καὶ τὰ πετεινὰ τοῦ οὐρανοῦ κατασκηνώσεις,ὁ δὲ υἱὸς τοῦ ἀνθρώπου οὐκ ἔχει ποῦ τὴν κεφαλὴν κλίνῃ.

Ср. еще Мф. 7, 5 ­­ Лк. 6, 42; Мф. 8, 9 ­­ Лк. 7, 8; Мф. 12, 43 ­­ Лк. 11, 24; Мф. 24, 50 ­­ Лк. 12, 46.

Для Марка и Луки хороший пример пунктуального согласия представляет беседа Христа с богатым юношей, Мк. 10, 17–25 ­­ Лк. 18, 18–25:Ἐπηρώτα(Лк.ἐπηρώτησεν)αὐτόν·διδάσκαλε ἀγαθέ,τί ποιήσω, ἵνα(Лк.τί ποιήσας)ζωὴν αἰώνιον κληρονομήσω;ὁ δὲἸησοῦς εἶπεν αὐτῷ(Лк.εἶπεν δὲ αὐτῷ ὁἸησοῦς)·τί με λέγεις ἀγαθόν;οὐδεὶς ἀγαθὸς εἰ μὴ εἶς ὁ θεός.Τὰς ἐντολὰς οἶδας.Μὴ μοιχεύσῃς,μὴ φονεύσῃς,μὴ κλέψὴς,μὴ ψευδομαρτυρήσης,μὴ ἀποστερήσης(deest у Лк.),τίμα τὸν πατέρα σου καὶ τὴν μητέρα σου. Ὁδὲ εἶπεν(ἔφη)αὐτῷ(deest у Лк.)·διδάσκαλε(deest у Лк.),ταῦτα πάντα ἐφυλαξάμην(Лк.ἐφύλαξα)ἐκ νεότητός μου.Ό δὲἸησοῦς ἐμβλέψας αὐτῷἠγάπησεν αὐτὸν καὶ(Лк.ἀκούσας δὲ ὁἸησοῦς)εἶπεν αὐτῷ· Ἕν σοι(σε)ὑστερεῖ(Лк.ἔτιἕν σοι λείπει)· ὕπαγε(Лк.πάντα) ὅσα ἔχεις πώλησον καὶ δὸς(Лк.διάδος)τοῖς(deest у Лк.)πτωχοῖς,καὶἕξεις θησαυρὸν ἐν οὐρανω(Лк.οὐρανοῖς),καὶ δεῦρο ἀκολούθει μοι...ὁἸησοῦς λέγει(Лк.εἶπεν)...πῶς δυσκόλως οἱ τὰ χρήματα ἔχοντες εἰς τὴν βασιλείαν τοῦ θεοῦ ἐισελεύσονται(Лк.εἰσπορεύονται)...εὐκοπώτερόν(Лк. adjung.γάρ)ἐστιν κάμηλον διὰ τῆς(deest у Лк.)τρυμαλιᾶς τῆς(deest у Лк.) ῥαφίδος διελθεῖν(Лк.διὰ τρήματος βελόνης εἰσελθεῖν) ἢπλούσιον εἰς τὴν βασιλείαν τοῦ θεοῦ εἰσελθεῖν.

Ср. еще Мк. 14, 15 ­­ Лк. 22, 12 и др.

Такие вербально-текстуальные совпадения едва ли могут быть относимы на долю простого случая. Во-первых, они слишком многочисленны, чтобы позволительно было устранять их столь легковесным предположением. Мы сошлемся в этом вопросе на авторитет американского ученого А. Нортона, который пишет: «Бόльшая часть этого словесного согласия (между евангелистами) падает на передачу чьих-либо изречений, и в особенности изречений Иисуса. Так, в Матфеевом Евангелии пункты его совпадения с одним или обоими евангелистами простираются почти до шестой части его содержания, причем 7/8 приходится на изложение слов других и 1/8 на то, что не в строгом смысле можно назвать рассказом, где евангелист, говоря от собственного лица, не был стесняем в выборе выражений. Для Марка эта пропорция по отношению ко всему содержанию его Евангелия доходит до одной шестой, и из этого одна пятая встречается в повествованиях. У Луки менее таких вербальных совпадений с другими евангелистами. Места, в которых они имеются, составляют лишь около 1/10 части его Евангелия, и только незначительная часть этого – меньше 1/20 – находится в рассказах»317. Правда, подавляющая масса таких примеров падает на речи Господа и других лиц, но не нужно забывать, что и последние и сам Спаситель говорили преимущественно (если не исключительно) на тогдашнем еврейском, то есть арамейском языке, а это обстоятельство прямо лишает нас возможности находить в них лишь точную передачу говоренного в первоначальном виде. В самом деле, при переложении с еврейско-арамейского наречия евангелисты имели перед собой богатые сокровища языка греческого, и непонятно, почему они так часто из множества возможных слов и оборотов выбирают одни известные, когда с равным правом могли бы употребить и другие. Затем, в еврейско-арамейском языке господствуют только две формы- perfectum (קָטַל) и imperfectum (יִקְטֹל)- для чего греческий представляет два будущих и три прошедших; не объяснимо простым воспроизведением нередкое сходство евангелистов в этом пункте, так как оно не было принудительно-неизбежным. В эсхатологической речи у всех синоптиков мы читаем: «οὐ μὴ παρέλθῃἡ γενεά» [не прейдет род] (Мф. 24, 34; Мк. 13, 30; Лк. 21, 32), «λόγοι μου οὐ μὴ παρέλθωσι» [слова Мои не прейдут] (Мф. 24, 35; Мк. 13, 31; Лк. 21, 33), где арамейская конструкция одинаково – и даже больше – допускалаοὐ μὴ παρελεύσεται[не прейдет],οὐ μὴ παρέλθουσι318илиπαρελεύσονται[не прейдут]319. Как известно, к основному понятию грек постоянно привязывает массу второстепенных оттенков посредством наращения приставокσύν,μετά,ἐπί,παρά,κατά,εἰς,πρόςи пр., между тем семит не знал ничего подобного и скорее был склонен выражать эти побочные моменты разными глаголами, например:יָצָא– выходить (herausgehen),צָלָה– восходить (hinaussteigen). Поэтому нельзя ссылаться на верность воспоминания и точность воспроизведения, если все три первых евангелиста говорятπροσμένουσι[находятся при] иσυμπνίγουσι[заглушают], когда с не меньшим удобством можно было избратьπεριμένουσι,παραμένουσι,συμμένουσι,καταμένουσι,ἀποπνίγουσι,καταπνίγουσι,ἐπιπνίγουσι320. Далее: восточные языки не имеют отглагольных прилагательных и, где они необходимы, довольствуются описательными формами, например status constructus (состояние сопряжения), как это видим в еврейском. Ясно, сколько вариантов представляли они при переводе на греческий, но и в этих случаях между синоптиками нередко замечается полное созвучие. Ветхозаветные цитаты часто приводятся весьма своеобразно, особенно у Матфея, – и тем не менее эта оригинальность не ограничивается только одним евангельским текстом. Так, первый евангелист вместо «ἰδού ἐξαποστέλλω τὸν ἄγγελόν μου,καὶ ἐπιβλέψεται ὁδὸν πρὸ προσώπου μου» [се, Я посылаю Ангела Моего, и он будет наблюдать путь пред лицем Моим] (Мал. 3, 1 по LXX) читает: «ἰδού ἀποστέλλω τὸν ἄγγελόν μου πρὸ προσώπου σου, ὃς κατασκευάσει τὴν ὁδόν σου ἔμπροσθέν σου» [се, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою] (Мф. 11, 10); с тем же различием встречаются эти слова и у Марка (Мк. 1, 2)321. Равным образом Матфей (Мф. 4, 10) и Лука (Лк. 4, 8) передают Втор. 6, 13 как «προσκυνήσεις Κύριον τὸν Θεόν σου» [Господу Богу твоему будешь поклоняться], вместо более соответствующего подлинномуתִּירָא– «φοβηθήση» [будешь бояться] (ср. Ис. 40, 3–5 с Мф. 3, 3, Мк. 1, 3 и Лк. 3, 4; Ис. 29, 13 с Мф. 15, 8–9 и Мк. 7, 6–7). Необычные в выдержке из Исаии «τὰς τρίβους αὐτοῦ» [стези Его] (Ис. 40, 3) сохранены во всех синоптических текстах (Мф. 3, 3; Мк. 1, 3; Лк. 3, 4). Даже чрезвычайно редкостная, единственная в своем роде эолическая форма замечания служанки Петру: «καὶ σύἦσθα μετὰἸησοῦ τοῦ Γαλιλαίου» [и ты был с Иисусом Галилеянином] – сохранена обоими первыми синоптическими Евангелиями (Мф. 26, 69; Мк. 14, 67:καὶ σύ μετὰ τοῦ Ναζαρηνοῦἦσθα τοῦἸησοῦ[и ты был с Иисусом Назарянином]), хотя она, конечно, не принадлежит самому Спасителю322. Сюда же следует отнести случаи употребления новых слов, необычных грамматических форм, трудных сочетаний, например «ὀπίσω μοῦ ἐλθεῖν» [идти за Мной] (Мф. 16, 24; ср. 10, 38; Мк. 8, 34; Лк. 9, 23; ср. 14, 27), «ἐν γεννητοῖς γυναικῶν» [из рожденных женами] (Мф. 11, 11; Лк. 7, 28), «γεύσασθαι θανάτου» [вкусить смерти] (Мф. 16, 28; Мк. 9, 1; Лк. 9, 27), «οἱ υἱοὶ τοῦ νυμφῶνος» [сыны чертога брачного] (Мф. 9, 15; Мк. 2, 19; Лк. 5, 34), «διαβλέψεις» [увидишь] (Мф. 7, 5; Лк. 6, 42), «ἀπαρθῇ» [отнимется] – о женихе (Мф. 9, 15; Мк. 2, 20; Лк. 5, 35), «συλλαβεῖν» [взять] (Мф. 26, 55; Мк. 14, 48), «συνθλαβθήσεται...λικμήσει» [разобьется... раздавит] (Мф. 21, 44; Лк. 20, 18), «κατέκλασεν» [преломил] (Мк. 6, 41; Лк. 9, 16), «εἰ δὲ μή(γε)» [а иначе] – в речи о запрещении новое вино вливать в старые мехи (Мф. 9, 17; Мк. 2, 22; Лк. 5, 37), двойное приращение: «ἀπεκατεστάθη» [снова стал] (Мф. 12, 13; Мк. 3, 5; Лк. 6, 10), «δυσκόλως» [трудно] (Мф. 19, 23; Мк. 10, 23; Лк. 18, 24), «τὸ πτερύγιον τοῦ ἱεροῦ» [крыло храма] (Мф. 4, 5; Лк. 4, 9), «ἐπιούσιος» [насущный] (Мф. 6, 11; Лк. 11, 3), «κολοβόω» [сокращать] (Мф. 24, 22; Мк. 13, 20), «ἀνάγαιον» [горница] (Мк. 14, 15; Лк. 22, 12) и пр.

Предшествующие соображения дают основание для следующих выводов:

1. Все три первых Евангелия из всего богатого содержания жизни и учения Господа Спасителя избирают только один отдел галилейского Его служения, проходя почти полным молчанием деятельность в Иерусалиме и Иудее вообще, давшую главный материал ап. Иоанну Богослову.

2. Порядок в размещении событий в существенном один и тот же, а изложение их иногда поразительно сходно по букве даже там, где этого всего менее можно было бы ожидать, например в оригинальной композиции ветхозаветных цитат, своеобразной конструкции и т. д.

Выходит, таким образом, что Матфей, Марк и Лука смотрят как бы вместе, через единую оптическую среду, и, естественно, видят перед собой одну картину. В этом случае реальный образ терпит троякое преломление, но, оставаясь de facto нераздельным, воспроизводится со значительным сходством во всех трех копиях, которые и дают нашему глазу возможность совместно обозревать всё явление, как оно было в действительности, с трех точек зрения. Три первых Евангелия – это, если позволительно так выразиться, три стекла стереоскопа, собирающие перед нашим взором разрозненные лучи в одно целостное изображение. Поэтому-то они и получили со времен Грисбаха название синоптиков –συνοπτικὰ εὐαγγέλια[синоптические Евангелия], каковое Неандер ввел во всеобщее употребление.

Но, если мы знаем из свидетельства Иоанна, что подлинная картина жизни Христа была гораздо шире синоптической, почему же, спрашивается, наблюдению синоптиков подпала только небольшая часть ее? Какая посторонняя рука приподняла перед ними завесу исторической перспективы с таким ограниченным горизонтом или какая внешняя причина настолько сузила их кругозор? Затем: если священные писатели действовали не механически, то чем объяснить, что они с такой строгостью наблюдают одинаковую аколуфическую преемственность отдельных моментов, а речь их столь часто достигает полного созвучия даже в тех местах, где она оказывается совершенной какофонией для тонкого эллинского слуха, всегда ожидающего здесь дисгармонии?323

Теперь нужно разумно объяснить указанное выше единство предмета синоптического повествования и особенности его внешней обработки.