Где же этот оригинал и каково его отношение к нашему греческому тексту? Несомненно, что отцы и учители Церкви читали только последний, и это естественно побуждало их к такому или иному решению поставленных вопросов, вызываемых самой сущностью дела. Мы уже знаем, что по всем данным Папий не различает Матфея «еврейского» и греческого и, видимо, склоняется к мысли о переводе, всецело воспроизведшем подлинник. И это мнение разделяется всеми другими писателями, а Иероним прямо заявляет: non satis certum est, quis illum in graecum transtulerit [но недостаточно ясно, кто перевел его на греческий]477.

Но если так, то вследствие твердого убеждения древней Церкви в существовании «еврейского» оригинала первого Евангелия не могла не возникнуть потребность осветить его судьбу, определить причины появления версии, вытеснившей этот подлинник, и их взаимное текстуальное сродство. Имеются некоторые соображения и по этому предмету. Прежде всех Ириней показывает, что иудеохристианская секта эвионитов, получившая потом гностическую окраску, пользовалась только Евангелием от Матфея478, а историк Евсевий передает, что оно называлосьκαθ᾿ Ἑβραίους[по евреям]479. Епифаний уже прямо сливает их, говоря, чтоκαλοῦσι δὲ αὐτὸ(τὸ κατὰ Ματθαῖον εὐαγγέλιον)κατὰἙβραίους[его (Евангелие по Матфею) называют (Евангелием) по евреям], именуя его ниже простоἑβραϊκόν[еврейское]480. Хотя он и поставляет его в связь с известием о первоначальном языке Евангелия Матфеева481, но не утверждает решительно, что оно было писано по-еврейски, как это он заявляет относительно назореев:ἔχουσι δὲ τὸ κατὰ Ματθαῖον εὐαγγέλιον πληρέστατονἙβραϊστί[они имеют наиболее полное Евангелие по Матфею по-еврейски]482. Этоπληρέστατον[наиболее полное] имеет смысл лишь при сравнении с эвионитским памятником, каковой былοὐχὅλον δὲ πληρέστατον,ἀλλὰ νενοθευμένον καὶἠκρωτηριασμένον[не полный, но искаженный и урезанный]483. Ясно, что, по сознанию Епифания, оба этих документа были одного и того же корня и их особенности обязаны своим происхождением произвольным изменениям общей редакции484. Очевидно и то, как недалеко было отсюда предположение о той или иной близости их к еврейскому подлиннику Матфея, – тем более что издавна держалось убеждение о существовании еврейского Евангелия у различных иудеохристианских толков485. Понятно теперь, почему это изложение евангельской истории принималось иногда в соображение и уважение. По словам Евсевия486– впрочем, едва ли достоверным487, – кое что заимствовал из него уже Папий, а Игизипп приводит из него некоторые выдержки488, каких немало находим у Климента Александрийского, Оригена, Епифания, Иероним489. При всём том «Евангелие от евреев», однако же, никогда не отождествлялось прямо с Матфеевым оригиналом, как показывает то обстоятельство, что оно упоминается большей частью под своим титулом, хотя и без этого будто бы встречаются следы его влияния, например у Игнатия Богоносца и у Иустина Мученик490. Ориген цитирует его с ограничительным извинением «εἰ δέ τις παραδέχεται...» [если кто принимает...]; «si tamen placet alicui suscipere illud, non ad auctoritatem, sed ad manifestationem propositae quaestionis...» [если кому-нибудь захочется всё же привести его – не как авторитет, но как пояснение настоящего вопроса…]491. Евсевий, не считая его прямо подложным, говорит, что его особенно любят принявшие Христа евреи492. Ириней более решительно заявляет, что оно имело сектантский характер эвионитских воззрений о естественном рождении Христа493, а Епифаний различает две категории и обе признает одинаково, хотя и не в равной степени, уклонившимися от первоначальной чистоты. Гораздо авторитетнее свидетельство Иеронима, по которому еще в его время было hebraicum [еврейское] в Памфиловой Кесарийской библиотеке и он сам видел «hoc volumen» [этот том] у назореев в Верии Сирийской (392 г.)494и перевел его по-гречески и по-латыни. Со своей стороны он замечает, что evangelium, quo utuntur Nazaraeni et Ebionitae, quod nuper in Graecum de Hebraeo transtulimus <…> vocatur a plerisque Matthaei authenticum [Евангелие, которым пользуются назореи и эвиониты и которое мы недавно перевели с еврейского языка на греческий <…> большинство называет подлинным (Евангелием) Матфея495, а в 416 г. еще дальше ограничивает свое суждение, что оно, ut plerique autumant [как думает большинство], называлось juxta Matthaeum [по Матфею496. Уже один факт перевода показывает, что Иероним не признавал его полным оригиналом греческого Матфея, – равно как и он цитирует его всегда под особым именем и в пояснение или дополнение к последнему. Даже и за такое поведение он получил сильный выговор со стороны Феодора Мопсуестийского, будто измышляет пятое Евангелие с еретической окраской497.

Из всего сказанного вытекают следующие заключения. В христианской древности было твердое и достоверное убеждение, что Матфей первоначально писал «по-еврейски», но это произведение было рано вытеснено из употребления и имело очень малое распространение. Следы его многие усматривают в назорейско-эвионитском «Евангелии от евреев», однако никто ни в малейшей мере не признавал его точной копией «еврейского» подлинника. Напротив, почти все указывали еретические прибавки, урезки и искажения, беря за норму греческую версию. Значит, именно последняя принималась за истинное воспроизведение Матфеева оригинала. С таким значением употребляют ее все писатели – и Ориген придает «Евангелию от евреев» лишь супплементарное достоинство, как сохранившему некоторые истинные известия. Важнее и внушительнее для нас голос авторитета по этому предмету блж. Иеронима, ибо это был знаток в данном вопросе. Он более других был склонен находить в назорейско-эвионитском памятнике отзвук еврейской речи апостола-мытаря, – и тем не менее несомненно, что и для него чистейшим выразителем ее был не тот, а наш канонический текст. Он решительно свидетельствует: Matthaeus <…> primus in Judaea propter eos, qui ex circumcisione crediderant, Evangelium Christi Hebraicis litteris verbisque composuit, quod quis postea in Graecum transtulerit non satis certum est [Матфей <…> сначала в Иудее для тех, которые уверовали из обрезанных, еврейскими буквами и словами составил Христово Евангелие, и не совсем ясно, кто впоследствии перевел его на греческий язык]498, разумея в последнем случае существовавший в его время перевод. Таким образом, искони известно было, что первое Евангелие явилось сначала на «еврейском» языке, допускалось и значительное воздействие его на «Евангелие от евреев», – и всё же authenticum [подлинником] его для всех был наш канонический Матфей греческий. По этой причине с научной точки зрения представляется несправедливым, когда сектантскому апокрифу усвояется слишком высокое и неподобающее значение, нимало не оправдываемое твердыми историческими данными. Он может быть интересен для изучения первохристианского сектантства иудаистического направления, но никак не для исследования канонической письменноети. Всякие иные соображения будут произвольными, как это и сказывается в разноречии мнений, неизменном спутнике человеческой ошибочности: veritas enim una, error multiplex [ибо истина едина, а заблуждение многообразно] (Cornely).

Так, думают находить в «Евангелии от евреев» если не самый «еврейский» подлинник действительного апостольского произведения, то, по крайней мере, более близкую к нему копию, чем канонический Матфей. Но древность это отвергала, а нынешняя наука не доказала. Для этого обыкновенно сглаживают резкости теперешних фрагментов, восхваляют простоту и примитивную непосредственность выражений, где слышится только вульгаризм апокрифа (например, что богатый юноша – после совета продать и раздать всё имущество – стал чесать голову: coepit dives scalpere caput499), превозносят первичную живость и оригинальную несложность представлений, обвиняют старинных авторов, будто они несправедливо и по недоразумению заклеймили его еретическим штемпелем и т. д. Но сколько бы далеко мы ни шли по этому опасному пути, более вероятным останется то, что, истории рождества Христова не было в «Евангелии от евреев», которое придерживалось мысли о естественном происхождении Искупителя500. Можно ли допустить, что этого не было и в оригинале, что последний не признавал безмужнего зачатия и эссенциального сыновства Христа Богу Отцу, как это проповедовали назореи и эвиониты? Ученые свободных воззрений отвечают, понятно, утвердительно, но их аподиктичность не вознаграждается фундаментальной солидностью. Они считают апостола Павла древнейшим и неоспоримым выразителем христианств501, а в несомненных и для них посланиях своих он высказывает, что бывший от семени Давидова по плоти и от жены есть Единородный Сын Божий, посланный в мир и сущий над всеми Бог502. Ввиду этого скорее можно допустить тенденциозное опущение в «Евангелии от евреев», чем позднейшую вставку в нашего греческого Матфея, который поэтому и оказывается более первоначальным. В таком случае уже заранее является произвольной мысль, будто первый представляет переходное звено от оригинала ко второму и служит для него источником во внешней композиции и в самом содержании. Но прежде всего эта гипотеза опирается на несколько ложных посылок, будто наше каноническое Евангелие не перевод, в таком объеме не могло появиться сразу и что его материал и ход повествования не объясняются из Марка, из которого оно выросло. Это всё – личные догадки и в исторических документах нет на это никаких указаний; там встречается прямо противное. Затем: сами защитники этого мнения «ссылаются лишь на отдельные пункты соприкосновения (einzelne Berührungen)»503, а на таком общем наблюдении нельзя создать ничего прочного, коль скоро не имеется несомненных следов прямого литературного воздействия, как это и вполне справедливо. Если и нельзя сказать положительно, чтоεὐαγγέλιον καθ᾿ Ἑβραίους[Евангелие по евреям] есть тенденциозная переработка наших синоптиков, с которыми совпадает в существе всё его содержание (из 22 фрагментов 11 читаются у Матфея, 12 – у Луки и 6–7 – у Марка), то уже большая близость его к тексту Луки свидетельствует о его секундарном [т. е. вторичном. -Ред.] характере по сравнению с Матфеем. В самом способе изложения заметны признаки позднейших прикрас и сектантской вульгаризации в смысле партийных интересов. Известно, что эвиониты придерживались иудаистических воззрений и унижали апостола Павла как ренегата504; эта особенность и теперь значительно проглядывает в сохранившихся отрывках в преимущественной любви их к св. ап. Петру, называемому всегда еврейским именем; так, например, когда после беседы с богатым юношей у синоптиков речь Господа обращается ко всем ученикам (Мф. 19, 23–24; Мк. 10, 24–25; Лк. 18, 24–25), в «Евангелии от евреев» значится: «Simon, fili Joanne, facilius est camelum intrare per foramen acus, quam divitem in regnum coelorum» [Симон, сын Иоанна, легче верблюду пройти сквозь игольное ухо, чем богатому в царство небесное]505. К тому же заключению ведут и те места, которые носят якобы печать глубокой первоначальности. Здесь обыкновенно указывают на слова Спасителя: «и взяла Меня Мать Моя – Дух Святой – за один из волос Моих и отнесла на гору великую Фавор»506. Таковое воззрение на третье лицо Св. Троицы, говорят, явилось лишь потому, что оно мыслилось как еврейскоеרוּחַ[дух, дыхание] – nomen femininum [существительное женского рода]. К прискорбию апологетов, этот термин – хотя и имеет во множественном числе форму женскую (רוּחוֹת), – но по своему употреблению есть слово рода общего. Да к тому же странно было бы выводить представления из искусственных вербальных отличий, ибо тогда и в каионических ЕвангелияхΠνεῦμαἅγιον[Святой Дух] не был бы началом мужеским и Иоанн не позволил бы себе связыватьτὸ φῶς[свет] с аккузативомαὐτόν[его] (Ин. 1, 9–11). Поэтому гораздо правдоподобнее то мнение, что в разбираемом фрагменте сказывается отголосок гностически-валентинианского учения о Духе в Его отношениях ко Христу как оσοφία[Премудрости], элементе женском, производящем в верховном Начале.

В таком случае и весь памятник должно признать вторичным, уступающим нашему Матфею и по времени происхождения, и со стороны чистоты содержания. А всё это дает место древнецерковному преданию, что наше каноническое первое Евангелие есть единственная аутентичная копия еврейского оригинала, который воспроизведен в нем прямо, без всякого посредства раннейших редакций. В опровержение последней мысли иногда привлекают еще Папия, толкуя егоἡρμήνευσε[истолковывал] в смысле различных переводов арамейского творения апостола-мытаря. Если даже и так, то отсюда следует то, что все подобные частные попытки переложений носили несовершенный характер индивидуального понимания и были устранены полной греческой версией, так что она абсолютно заменила подлинный текст и не имела этих недостатков. Никакого влияния их не видно, – кроме, разве, чисто отрицательного, что их погрешности вызвали новый опыт. Но нам кажется, что такого значения названному термину нельзя и не дóлжно усвоять. Как показывает одинаковость формы времениσυνεγράψατο–ἡρμήνευσε[записал – истолковал], оба этих предиката относятся к одному и тому же хронологическому моменту и de facto находились в неразрывной связи. Когда былоσυγγεγραμμένον ἑβραΐδι διαλέκτω[написанное на еврейском языке], тогда существовало и истолкование его, исчезнувшее с утратой или заменой его. Эти «Эрминии» [т. е. истолкования. -Ред.], таким образом, не составляют чего-либо отдельного и параллельного еврейскому Евангелию; они непосредственно к нему прилагались и были направлены к удовлетворению потребностей его читателей и слушателей, не всегда понимавших его содержание с надлежащей отчетливостью. Ясно, что здесь разумеются устные пояснения к еврейскому тексту, не имевшие устойчивой формы и разнообразившиеся до бесконечности, смотря по каждому новому человеку507. И это тем более справедливо, что у евреев издавна и в начале нашей эры508существовали особые от чтецовמַפְשִׁירистолкователи (נָא)תּוּרְגְּמָן509которые в синагогах раскрывали слушателям смысл прочитанных отрывков, предлагали народу, подобно Павлу в Антиохии Писидийской (Деян. 13, 15), «слово назидания» (λόγος παρακλήσεως). По тому самому из выражений Папия с не меньшей вероятностью можно заключать, что для обращенных иудеев книга Матфея сразу стала священной – подобно закону и пророкам ветхозаветного канона, как она была и написана на языке последнего.

После всего сказанного мы получим следующий научный результат касательно Евангелия Матфея. Сначала оно было составлено по-еврейски, потом переведено на греческий язык, и притом так, что версия вытеснила свой прототип и совершенно его устранила. Значит, последняя и должна быть признаваема самоподлинным писанием апостола-мытаря во всём ее объеме и целом составе, согласно всегдашнему верованию христианской Церкви. Все подозрения на этот счет исходят из фальшивых предположений о зависимости нашей редакции от «Евангелия от евреев» и Марка и не имеют самой малой убедительности. Больше других и с некоторой научной серьезностью отвергалась первоначальность двух первых глав теперешнего Матфея; но при ближайшем рассмотрении нельзя не видеть в них интегральной части, проникнутой тем же духом воззрений и запечатленной одинаковым характером выражений. Так, ветхозаветные цитаты в самом Евангелии обыкновенно предваряются формулой: ἵνα πληρωθῇτὸῥηθέν ὑπὸ τοῦ Θεοῦ διὰ τοῦ προφήτου[чтобы исполнилось реченное Богом через пророка]; то же встречается и там (Мф. 1, 22; 2, 5, 15, 17). Ῥηθείς, ῥηθέν,ἐῤῥέθη[реченный, реченное, было речено] свойственны почти только одному (кроме Откр. 6, 11; 9, 4) Матфею, а они находятся и в истории Рождества Христова (Мф. 1, 22; 2, 15, 17, 23). Частицаτότε[тогда] читается у него более 90 раз и весьма редко у Луки (14) и Марка (6): ее мы видим и в Мф. 2, 7, 16, 17. Этот евангелист почти исключительно (кроме Мф. 23, 37) пишет Ἱεροσόλυμα[Иерусалим]510, что усматривается и в Мф. 2, 1, 3. Матфей любит конструкцию, начинающуюся причастием, как это часто имеет место в разбираемых главах (Мф. 1, 24; 2, 3, 7, 9, 10, 11, 12, 16, 22, 23; ср. Мф. 2, 13–14:ἐγερθεὶς παράλαβε<…>ὀ δὲ ἐγερθεὶς παρέλαβεν[встань и возьми <…> он встал и взял] и Мф. 8, 26:τότε ἐγερθεὶς ἐπετίμησεν[тогда он, встав, запретил]; Мф. 2, 11 и Мф. 4, 9; 18, 25, 29 и др.).Λέγων[говоря] нередко употребляется у Матфея по-еврейски – без обращения к какому-либо лицу, что наблюдается и в Мф. 1, 20; 2, 2, 13, 20. У него же Христос гораздо чаще именуется сыном Давидовым, каковым названием начинаются первые строки теперешнего Евангелия. Оборотом «в те дни» (Мф. 3, 1) не могло открываться целостное произведение, а заметка об оставлении Христом Назарета (Мф. 4, 13) получает истинный смысл единственно при предположении раннейшего Мф. 2, 23: И пришед вселися во граде нарицаемом Назарет.

Отсюда и с чисто научной точки зрения наша греческая редакция должна быть признана первоначальной во всём своем объеме, так как все догадки о последующих вставках покоятся на предвзятой мысли о невозможности или невероятности некоторых из них, каково воскресение мертвых при распятии Господа. При отсутствии равнозначащих отрицательных инстанций документального характера – например, в древних манускриптах, переводах и цитатах старинных памятников – это заключение приобретает степень совершенной несомненности. Что до общих воззрений, то в этом отношении уничтожение первых двух глав из Матфеева Евангелия будет столь же насильственно и противоестественно, как и отсечение головы у живого человека, ибо в них выражается основной взгляд священного писателя, что Христос есть истинный Мессия, сын и Господь Давидов. Ясно, что они составляют неотъемлемую часть органического целого. Но, защищая этот пункт об аутентичности греческого первого Евангелия, мы не должны его преувеличивать до исключительной степени, устраняя мысль о переводности нашего Матфея. Так делают многие ученые, настаивая, что он всегда существовал только на греческом языке, кто бы ни был его писателем. Указывают прежде всего на общераспространенность в Палестине греческой речи около того времени. Это справедливо только наполовину. Почему Петр употребляет арамейское «Акелдама» (Деян. 1, 19), когда уже Матфею был известен соответствующий греческий синоним «Ἀγρὸς αἵματος» [земля крови] (Мф. 27, 8)? Почему Иосиф Флавий речи Тита передавал осажденным иерусалимлянам по-еврейски511? Ясно, что арамейский язык был народным, а в письменности господствовал еврейский, которым и воспользовался апостол-мытарь, предназначая свой труд для христиан из иудеев. И даже в нынешнем тексте можно замечать отголоски еврейского оригинала. Так, выражение «καὶ καλέσεις τὸ ὄνομα αὐτοῦἸησοῦν,αὐτὸς γὰρ σώσει τὸν λαὸν αὐτοῦ ἀπὸ τῶνἁμαρτιῶν αὐτῶν» [и наречешь имя Ему Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их] (Мф. 1, 21) вполне понятно только в еврейском подлиннике, гдеיֵשׁוּעַ[Иисус] значит «Бог Спаситель».

Правда, помимо собственных имен, греческий Матфей удерживает иногда еврейские термины и в других местах (Мф. 1, 23; 27, 46), но в первом случае Еммануил есть nomen proprium [имя собственное], а без «Ἐλωί(ἡλεί)ἐλωί λεμὰ σαβαχθανεί» [Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?] осталось бы неясным, каким образом это восклицание распятого Господа вызвало насмешку окружающих, яко Илию глашает Сей (Мф. 27, 47). Замечено еще, что еврейские слова у Матфея нередко поясняются, что будто бы невозможно предполагать в арамейском оригинале, а потому его никогда и не существовало на свете. Однако же и это не совсем верно, ибо в 1Цар. 7, 12 читается:יְהוָה עֲזָרָנוּ עַד־הֵנָּה וַיֹּאמַר הָעָזֶר אֶבֶן אֶת־שְׁמָהּ וַיִּקְרָא[и назвал его «Авен-Езер», сказав: до сего места помог нам Господь] (у LXX:καὶ ἐκάλεσεν ὄνομα αὐτοῦ Αβενεζερ,λίθος τοῦ βοηθοῦ[и нарек имя ему Авенезер, «камень помощи"]), а, по Иерониму, «Barabbas <…> in Evangelio, quod scribitur juxta Hebraeos, filius magistri eorum interpretatur» ["Варрава» <…> в Евангелии от евреев толкуется как «сын их учителя"]512. Ясно, что подобные отрывочные глоссы мыслимы и в «еврейском» оригинале – в целях наибольшей выразительности речи – и присутствие их не указывает непременно на то, что данный памятник первоначальный. Да и само собой понятно, что такие случаи всего естественнее в переводе, желающем сохранить подлинный колорит не в ущерб общедоступности. Так, LXX пишут:ἐκάλεσε(Ῥαχήλ)τὸ ὄνομα αὐτοῦYἱὸς ὀδύνης μου·ὁ δὲ πατὴρ ἐκάλεσεν αὐτοῦ Βενιαμιν[нарекла (Рахиль) имя ему «сын скорби моей»; отец же назвал его Вениамином]. Это, конечно, перевод, но в еврейском тексте вместо первого стоитבֶּן־אוֹנִי[Бенони] (Быт. 35, 18).

Несомненно и то, что ветхозаветные места цитируются у Матфея иногда по греческой версии, но при этом следует помнить, что это явление свойственно почти исключительно репродуктивным отделам, речам Господа и т. д., между тем в собственном изложении писатель всегда ссылается на священную книгу синагоги и храма, не желая возбуждать неудовольствия своих читателей уклонением от ее авторитета по букве. Что до первого, то свободная композиция библейских выражений и толкование их ad synesin [для разумения] совершенно естественны в Спасителе, Который был первовиновником Библии и раскрывал ее смысл осуетившемуся иудейству. Равным образом и близость к LXX имеет достаточное оправдание в приспособлении к нуждам слушателей Христовых, ибо между ними далеко не всем был доступен священный язык Ветхого Завета, как свидетельствует существование должности толмачей при синагогах и то наблюдение, что Иосиф Флавий постоянно следует Александрийскому переводу. Очевидно, последний пользовался в Палестине бόльшим распространением, и греческий редактор вполне разумно ссылается на него. Если бы это был человек, писавший по-гречески, но мысливший по-еврейски, скорее нужно бы ожидать, что везде он проявит такой именно склад ума одинаковой формой цитат, и потому различие их убеждает, что в одних случаях наблюдается фактическая точность, в других принимается во внимание общая потребность. Всё это напоминает переводчика. Наконец, и примеры игры слов не особенно значительны и вполне возможны в хорошей версии. Таковы:μὴ βατταλογήσητε<…>ἐν τῇπολυλογίᾳ [не говорите лишнего <…> в многословии] (Мф. 6, 7),ἀφανίζονσιν γὰρ τὰ πρόσωπα ἐαυτῶν, ὅπως φανῶσιν[ибо они помрачают лица свои, чтобы показаться] (Мф. 6, 16),κακούς κακῶς ἀπολέσει[злодеев предаст злой смерти] (Мф. 21, 41), – но некоторые из этих вербальных оттенков достаточно выдержаны и в Вульгате: nolite multum loqui <…> in multiloquio (Мф. 6, 7), malos male perdet (Мф. 21, 41).

Итак: наш греческий Матфей есть непосредственная копия «еврейского» оригинала, всецело его воспроизведшая и потому совершенно вытеснившая его из церковного употребления. Этим только фактом и объясняется утрата первоначального подлинника. Следовательно, нынешний текст для нас должен иметь значение аутентичного документа, каким он и считается с самых древних времен. Конечно, не имея самого «еврейского» Евангелия, нельзя сказать ничего определенного насчет текстуальной близости и вербального сходства с ним греческой редакции, но исключительное уважение к ней всех церковных писателей ручается за ее достоинства и с этой стороны. Можно прибавить, что Иероним усматривал в ней некоторые недоразумения. Так, к словам Мф. 28, 1 «ὀψὲ δὲ σαββάτων» (vespere autem sabbati) [вечером же субботы] он замечает: «Mihi videtur Evangelista Matthaeus, qui evangelium hebraiсо sermone conscripsit, non tam vespere dixisse, quam sero, et eum, qui interpretatus est, verbi ambiguitate deceptum, non sero interpretatum esse, sed vespere» [Мне кажется, что евангелист Матфей, написавший Евангелие на еврейском языке, скорее хотел сказать не «вечером», а «поздно»; переводчик же его, обманутый двусмысленностью слова, перевел не «поздно», а «вечером"]513. Но уже Евсевий не находил здесь никакого «обмана» и даже видел свидетельство добросовестной точности переводчика:λέλεκται δὲ ὀψὲ τοῦ σαββάτου παρὰ τοῦ ἐρμηνεύσαντος τὴν γραφήν·ὁ μὲν γὰρ εὐαγγελιστὴς ΜατθαῖοςἙβραΐδι γλώσση παρεδωκε τὸ εὐαγγέλιον·ὁ δὲ τὴνἙλλήνων φωνὴν μεταβολὼν αὐτὸ,τὴν ἐπιφωσκοῦσανὥραν εἰς τὴν κυριακὴν ἡμέραν,ὀψὲ σαββάτων προσεῖπεν<…>ὁ μὲν Ματθαῖος ὀψὲ,ἀντὶ τοῦ βράδιον·καὶ ὀψὲ τῆς νυκτὸς ὀνομάσας πρωΐ,ὁ διερμηνεύων ἐπήγαγε τὸ σκοτίας οὔσης(уΜф. нет, но ср. Ин. 20, 1), ἵνα μή τις τὸν ὄρθρον λέγειν αὐτὸν ὑπολάβοι[сказано «вечером субботы» от переводчика; ибо евангелист Матфей передал благовестие на еврейском языке, а тот, кто переводил его на греческий, назвал предрассветный час Господнего дня «вечером субботы» <…>; Матфей употребляет «вечером» вместо «позже»; и, «вечером ночи» именуя «спозаранку», переводчик добавляет «когда было темно», чтобы никто не подумал, что он говорит о рассвете]514. Затем: взгляд Иеронима только личная филологическая догадка экзегета в чисто гармонистических целях; подкладкой его, по всем вероятиям, служило Назорейское Евангелие, которое, как мы знаем, не отличается особенной исправностью и не может служить опорой для критики текста нашего Матфея. Во всяком случае общепринятым было, что греческая версия – двойник «еврейского» оригинала, и лишь при одном этом предположении понятно совершенное забвение последнего.