Но, раскрывая положение о материальной истинности писания Маркова, поскольку оно опирается на показания неоспоримого свидетеля событий, «пресвитер» Иоанн не усвояет исторической точности по отношению к внешней форме изложения. Напротив, он явно намекает; что это продукт личной опытности, ибо в самих воспоминаниях не было достаточного основания для размещения всех фактов и план не выражает их действительной последовательности. Конечно, нельзя думать, что св. ап. Петр благовествовал о жизни Спасителя без всякого порядка, а имеющиеся данные показывают, что у него была своя историческая система приблизительно такого типа: проповедь Иоанна, галилейский период, служение в Иудее, смерть, воскресение и вознесение. Ту же конструкцию удерживает и теперешнее второе Евангелие, иногда уклоняясь от хронологической пунктуальности, – и здесь снова, хотя и неожиданно, удостоверяется его подлинность. Но само собой понятно, что апостол обрезания не мог говорить точно так, как читаем у Марка, – и Иоанн прозрачно выражает убеждение, что у него была своя схема, независимая от «наставлений» его учителя и не выводимая отсюда. Спрашивается, откуда же она заимствована и на чем утверждается? Это не могла быть простая сообразительность или проницательность повествователя, догадочно определяющего место, время и взаимную связь событий по некоторым признакам. Тогда он встал бы в прямое противоречие с самим собой, поскольку желал писатьἀκριβῶς[точно] и не сожать ни в чем, между тем – при произвольной композиции – его всегда должно было давить сомнение, что он излагает не так или не тут. По тому же самому трудно допустить, что такой опорой было исключительно устное предание, поскольку в глазах Марка оно не могло быть выше его личных познаний, полученных от св. ап. Петра. Пользуясь голосом предания, Марк, очевидно, руководствовался еще и некоторым прочным образцом неоспоримого авторитета, каковые качества мыслимы только в письменном источнике. Теперь мы чисто исторически-научным путем приходим, по указанию Иоанна (Папия и Евсевия), к теории пользования, – и она не обманывает наших ожиданий, предлагая в Матфее крепкий прототип для композиции Марка. Мы уже знаем, что строение труда последнего близко напоминает первое Евангелие и по общему распределению материала, и по сочетанию многих частных эпизодов, сплоченных таким образом, что необходимо признать зависимость одного писателя от другого. Внимательное наблюдение открывает присутствие этого явления на протяжении всего нашего Евангелия649. «Из этого исследования, – по отзыву Клостермана, – вытекает, что при составлении целостного исторического сочинения по случайным рассказам Петра Марк в обоих отношениях, где они представляли ему наиболее свободы и были наименее надежны (именно: в аколуфической последовательности, то есть в историко-прагматической связи, и в выборе отдельных повествований), настолько далеко определялся примером Матфеева Евангелия, насколько ему допускало это выполнение своеобразного плана, рассчитанного на конкретную потребность особенного круга читателей, и насколько сохранение первоначальной окраски и способа изложения Петрова не вынуждало его к иному историческому воспроизведению»650. Далее оказывается, что это не был мифический Ur-Матфей и что теперешнее первое Евангелие в целом и полном виде существовало еще до нашего Марка, который и пользовался им651. Мы, конечно, не можем знать, где и как спутник Петров познакомился с писанием Матфеевым, но нет причин не допускать этого ввиду живых и постоянных сношений между церквами в первохристианскую эпоху. Уж если нужен непременно определенный момент; мы могли бы указать на то время, когда Марк покинул Рим, после Павловых уз, и когда греческая редакция первого Евангелия нашла себе немалое распространение. Во всяком случае известность его «истолкователю» апостола обрезания имеет весьма большую вероятность и поддерживается тем, что раскрывает нам источник происхождения Марковой композиции, не объяснимой из одних воспоминаний. Но внимательность и подражение Матфею нимало не исключает самобытности и оригинальности евангелиста, как в этом убеждает чисто литературный разбор его труда. По словам Клостермана, он везде «обнаруживает себя человеком, который в самостоятельных частях с мучительной добросовестностью старается восстановить рассказы Петра без изменения их по содержанию и форме, так как им он был обязан материалом своей книги»652. Если это справедливо, то наш второй синоптик даже своей подчиненностью первому ничуть не дисгармонирует со свидетельством «пресвитера» Иоанна, ибо во всех пунктах и материально и формально сохраняет яркий колорит устных сообщений своего наставника. С другой стороны, он не противоречит ему и выдержанным планом, чего не давал ему Петр своими отрывочными проповедями. Помимо того что находилось в этом, писатель встретил хорошего советника и неоспоримого помощника в Матфее, благодаря которому и получил возможность обработать всё богатство своих сведений в целостном изложении. Его повествование не всегда развивается в строгом соответствии с действительным ходом событий –οὐ τάξει[не по порядку], – но это и понятно, если апостол-мытарь не заботился об историко-хронологическом прагматизме. По этой причине и Марк, превосходя здесь свой образец, не возвышается еще до абсолютного совпадения с фактом по вопросам «где?» и «как?».

Трудная проблема о происхождении нашего второго Евангелия, составителем которого не был самовидец Господа, разрешается с совершенной удовлетворительностью; больше этого нельзя и требовать в речи о древних памятниках, из которых немногие могут похвалиться такой ясностью и отчетливостью в этих пунктах. Это косвенный аргумент, в какой мере наши Евангелия суть писания исторические, поскольку и в этих отношениях они столь заметно и резко выдаются между всеми первохристианскими творениями. Так, Марк не был участником и непосредственным зрителем сообщаемых происшествий; но они дошли до него из неложных уст Петра, и он сам по своей должности «эрминевта» необходимо должен был верно усвоят и точно запоминать сообщаемое. Источник его надежный и несомненный, но если он воспроизвел его с математической тщательностью (ἀκριβῶς), то его редакция обладает и авторитетом своего поручителя, который ее одобрил для священного употребления. Значит, она не только истинна материально, но и боговдохновенна. Равно и в самой композиции евангелист не действовал по прихоти своего вкуса или по шаткой проницательности своих соображений, а следовал указаниям апостола Матфея. Пусть даже у него было и нечто другое – и это не вредит его правдивости, так как не влияло насильственно на сущность его изложения, остававшуюся неприкосновенной. «Мы должны верить, – пишет Клостерман,-что и там, где он берет содержание и форму своего рассказа из иных (кроме Матфея) источников, им руководило здесь сознание, что заимствуемое им имеет за себя личный авторитет Петра или, по крайней мере, непосредственное ручательство кого-нибудь другого»653.