Еще прямее свидетельства о ближайших обстоятельствах происхождения Маркова Евангелия. Оно было написано в Риме и по просьбе тамошних христиан. «Они, -по словам Евсевия, – не довольствовались одним неписанным учением божественной проповеди, но убедительно просили спутника Петрова Марка оставить им и письменный памятник устно преподанного им учения и не отступали до тех пор, пока Марк не исполнил их желания. Таким образом они были возбудителями к написанию Евангелия, называемого Евангелием от Марка. Об этом повествует Климент в шестой книге Постановлений. Сотасно с ним свидетельствует о том же и епископ Иерапольский, по имени Папий»654. Не менее определенны на этот счет заявления Иринея, Ефрема Сирина, Епифания, Иеронима, Феофилакта Болгарского и др.655Один Златоуст указывает на Египет, но с оговоркой, что этот вопрос не заслуживает особого разбора656. И не подлежит сомнению, что эта unica [единственное (место)] есть личное предположение по соображению с известием о пребывании евангелиста в Александрии, между тем все фактические данные о Риме были настолько всеобщи и сильны, что у Ефрема и в подписях некоторых сирских и греческих кодексов была даже высказана догадка о первоначальном латинском языке второго Евангелия, а потом в одном Пражском манускрипте (fragm. ex cod. Forojuliense, V-VI в.) был разыскан якобы латинский его автограф. Хотя и нашлись защитники этой мысли657, но она, конечно, ложна, ибо латинский оригинал – просто одна из разновидностей Вульгаты658; к тому же Августин и Иероним, вместе с большинством рукописных показаний, утверждают, что Марково Евангелие бьто изложено греческими буквами659, что показывает и нынешний текст, исключающий мысль о переводе. Тем не менее и этот факт достаточно говорит, как упорно держалось мнение о римском происхождении второго синоптика660. И последний вполне оправдывает верность этого предания661. Прежде всего он имеет в виду, несомненно, не евреев, ибо рассматривает христианство само по себе, без отношения его к ветхозаветному культу и пророческим предначертаниям Избавителя, не в смысле осуществления ῥηθέν[реченного]662. Поэтому в собственных рассуждениях евангелиста мы находим только две библейские цитаты: Мк. 1, 2–3; 15, 28, – причем в первом случае это воспроизведение слов Господа, получивших стереотипную форму (Мк. 1, 2: «как написано у пророка»; ср. Мф. 11, 10; Лк. 7, 27), и самого Предтечи (Ин. 1, 23); насчет же второй (из Ис. 53, 12) возможно предположение, не есть ли она глосса из Лк. 22, 37, поскольку не встречается в авторитетных кодексах В,א, А (codex Alexandrinus musei Britannici, V в.), C (Codex Ephraemi Syri rescriptus Parisiensis, V в.) и некоторых новейших, а равно в саидском (египетском) переводе663. Христа Марк не называет, подобно Матфею, «сыном Давидовым», но всегда «Сыном Божиим», «Сыном человеческим», основателем не «царства небесного», а «царства Божия». Такое заметное отрешение благовестил от законнической ветхозаветной почвы едва ли случайно. По всему видно, что писатель не считал этот предмет понятным и доступным для читателей. И это тем более справедливо, что он выпускает всю Нагорную беседу и намеренно избегает упоминания о преимущественных правах евреев на спасение (Мф. 10, 5; 15, 24; ср. Мк. 7, 24–30). У него мы не находим и таких обличений фарисейства, какими изобилует первое Евангелие (ср., например, Мк. 1, 4 ss. и Мф. 3, 7 ss.). Не менее сего второй евангелист краток в своих притчах, и четыре образца их раскрывают общую идею о предуготовлении к мессианскому царству, его развитии и принятии в его недра иных делателей (Мк. 4, 3–9, 26–30, 31–32; 12, 1–9). Марк предлагает «новое» учение (Мк. 1, 27) и рассчитывает, конечно, на новых слушателей, чуждых еврейско-теократической точки зрения в сотериологическом вопросе. Можно даже сказать, что они не были близко знакомы с этими представлениями, почему проходятся молчанием дидактические наставления Господа, приуроченные к еврейскому складу мышления и национальному пониманию, например о браке царского сына (Мф. 22, 2 ss.) и о девах мудрых и неразумных (Мф. 25, 1 ss.). Нередко он вынуждается даже к пояснениям, где у апостола-мытаря этого нет, и нарочито прибавляет, что значит есть нечистыми руками (Мк. 7, 2–4), что совершалось в праздник опресноков (Мк. 14, 12), а пятницу определяет как день перед субботой (Мк. 15, 42). Всё сказанное убеждает, что рассматриваемое писание было адресовано не к потомкам Авраамовым, но к людям совсем иного корня и другого типа. Но это не были и греки, поскольку греческую монету писатель переводит на римский счет:λεπτὰ(менее 1/6 коп.)δύο, ὅἐστιν κοδράντης(Мк. 12, 42 ­­ quadrans) [две лепты, то есть кодрант]. Отсюда следует, что ближайшим образом Марк рассчитывал на латинян, что мы заключаем из сравнительного обилия латинских терминов в греческой транскрипции664и попадающихся чисто латинских оборотов665. Еще ближе этих лиц следует искать в столице тогдашнего мира. На это наводит упоминание сыновей Симона Киринеянина – Александра и Руфа (Мк. 15, 21). Не может подлежать спору, что евангелист отчеством этого «крестоносца» хочет указать нечто особенное, поскольку подобные родословные глоссы далеко не обычны даже при именах самих апостолов, а естественная цель его была та, чтобы напомнить об этом человеке своим читателям через посредство родственных ему членов, которые были им знакомы. В таком случае это был Руф, приветствуемый в послании к римлянам (Рим. 16, 13). Его же поэтому разумеет и Марк. Можно думать, что и Марию Магдалину он считает не совсем неизвестной для своего круга, как бы говоря: это та самая, из которой Иисус изгнал семь бесов (Мк. 16, 9). Об этой мироносице предание, хотя и смутное, говорит, что она была в Риме. К этому городу ведет также повествование о суде над Господом. Здесь евангелист без всяких предварений прямо говорит, что начальники отвели Его и предали Пилату (Мк. 15, 1), между тем Матфей (Мф. 27, 2), Лука (Лк. 3, 1) и даже Иоанн (Ин. 18, 28) определяют его должность и звание. Марк, очевидно, допускает, что для него это не нужно и его ближайшая публика хорошо знает, кто это был и почему он вынуждается вести обвинительный процесс против Спасителя решительно вопреки своему желанию. Всё это скорее заставляет предполагать римлян, и притом из более или менее высших чиновничьих слоев, где так внимательно следят за карьерой своих товарищей и крепко затверживают уроки прошлого в примерах своих собратов. И Климент Александрийский действительно рассказывает, что в числе желавших иметь письменный образец проповеди Петровой были некоторые кесарийские всадники (caesareani equites) – представители привилегированных придворных полко666. Мнение это возможно, поскольку св. ап. Павел еще ранее, во время первых своих римских уз, успел проникнуть до Кесарева дома (Флп. 4, 22), – хотя последний и не означает царского дворца, а указывает, вероятно, на «двор» или придворных667.