Благовестие Марка идет от самовидца и прежде всего воспроизводит действительное событие во всей его реальной непосредственности. Но последнее, как мы знаем, никогда не изображается у новозаветных писателей с чисто исторической целью, а лишь по особым практическим видам сотериологического свойства, и всегда носит на себе заметную печать «редактора» и его приспособлений к окружающей среде слушателей и читателей.

Для настоящего случая эти факторы выражаются именами «Петр» и «римляне», из коих первый дал Марку содержание, вторые же косвенно определили форму изложения.

Апостол обрезания ограничивал объем проповеди евангельской рамками земной жизни Искупителя (Деян. 1,21–22) и частными фактами Его деятельности в Иудее и Галилее после крещения Иоаннова. При заметной объективности воспроизведения, он далек от простого перечисления хронографов и везде уловляет сокровенный и существенный их смысл, показывая, «как Бог Духом Святым и силой помазал Иисуса из Назарета, и Он ходил, благотворя и исцеляя всех, обладаемых диаволом, потому что Бог был с Ним». Против этого божественного достоинства Его личности ничего не говорит и вся горестная и позорная Его участь. Правда, несмотря на то, «что сделал Он в стране Иудейской и в Иерусалиме», «Его убили, повесив на древе»; но «Сего Бог воскресил в третий день». Его жизнь, конечно, может показаться несколько необычной и не совсем вероятной, однако же слова Его учеников неоспоримы и не подлежат сомнению. Это «свидетели, предызбранные от Бога» (μάρτυρες οἱ προκεχειροτονημένοι ὑπὸ τοῦ Θεοῦ), которым Спаситель являлся и «которые с Ним ели и пили, по воскресении Его». Мало того: Он Сам «повелел им проповедовать людям и убеждать всех679, что Он есть определенный от Бога Судия живых и мертвых». Поэтому и «всякий верующий в Него получит прощение грехов именем Его», поскольку Он «Господь всех» и «во всяком народе боящийся Бога и поступающий по правде приятен Ему» (Деян. 10, 34–43). Всматриваясь в ход этих мыслей, мы легко находим центральный пункт тяжести в том положении, что Христос – величайшее и единственно божественное лицо всей мировой истории, владыка не только природы, но и духов. Ему нужно подчиняться, но Его сила не во внешней мощи, а в умиротворении и спасении по вере, которая и предлагается всем через достоверных зрителей Его жизни и дела. Нельзя не видеть, что в такой постановке благовестие евангельское приобретало характер универсальной общеобязательности и всемирной необходимости – и по своему божественному источнику во Христе и по его цели всеми желаемого и искомого нравственного совершенства, предначертанного в самой организации человеческой натуры.

Но еще более подходило оно в этом виде к потребностям римского общества. Не будем вдаваться в подробности и ограничимся пока беглыми замечаниями насчет первичной римской церкви. Она образовалась и сформировалась здесь неведомыми, таинственными путями, и корень ее скрывается в туманной неизвестности. Во всяком случае верно то, что главнейшим элементом в ней были язычники, а не иудеи. Ясные намеки на это имеются уже в Павловом послании, где апостол надеется получить у читателей некий плод, якоже и в прочих языцех (Рим. 1, 13)680, поставляя благодать и апостольство в покорении вере всех народов (Рим. 1, 5). Св. ап. Павел, по прибытии в столицу, созва сущия от иудеев первыя, но к его речам они отнеслись со скептическим высокомерием: о ереси сей ведомо есть нам, яко всюду сопротив глаголемо есть, почему они были и заклеймены грозным словом Исаии и отвергнуты (Деян. 28, 17 ss.). При таких условиях христианство могло находить для себя благоприятную почву или в прозелитах, или среди язычников. Рим с гордым пренебрежением высокомерия и с презрительным отвращением омерзения смотрел на еврея; и тем не менее – при расшатанности нравов, упадке древних культов и горячей, до экзальтированности и эксцентричности, жажде спасения и искупления – возвышенные идеи ветхозаветного откровения имели здесь немалое распространение. Сенека показывает, что «обычай этого преступнейшего рода возобладал настолько, что принят повсюду; victi victoribus leges dederunt» [побежденные дали свои законы победителям]681. Иосиф Флавий даже заявляет, что «нет ни одного города греческого или варварского народа, где бы не соблюдался покой седьмого дня, где бы не сохранялись посты и новомесячия и где бы не было различения относительно пищи, какую запрещено нам есть»682. И, по словам Ювенала и Тацита, многие принимали иудейство в ионном его объеме, вместе с обрезанием683; этоצֶדֶק גֵּרֵי, «прозелиты правды». Еще более было таких, которые допускались в синагогальные собрания под условием признания семи (четырех?) «Ноевых заповедей», или «правил» (об идолослужении, богохульстве, человекоубийстве, воровстве, возмущении, блудном сожитии с близкими родственниками и вкушении крови и удавленины), хотя они и не разделяли всех остальных Моисеевых и «старческих» обязательств. Это обширный классשַׁצַר גֵּרֵי, «прозелитов врат»684, приближающихся к греческимοἱ σεβόμενοι[почитающим (Бога)]685. Но само собой понятно, что все эти люди были побеждены мышцей Иеговы главным образом по причине осязательного для всех могущества Его в промыслительном водительстве потомков Израиля – и по внутренней устойчивости Его учения, не поддающегося разлагающему яду человеческого сомнения, и по субъективной его жизненности в железной преданности исповедников этой религии. Все подобные лица покорились силе и могли изменить ей только по несомненным обнаружениям еще большей крепости в очевидных фактах686. Для них поэтому было верно слово апостола Павла: иудеи знамения просят и боязливо стерегутся креста, являвшегося в их глазах соблазном (1Кор. 1, 22–23). Не менее этого естественно, что прозелиты не претворялись совершенно в еврейскую плоть и кровь. В складе их ума и в образе воззрений сказывалась прежняя закваска язычника, civis Romani [римского гражданина]. А как много говорил этот громкий титул? Он удостоверял принадлежность известного субъекта к могучему Риму, у подножия которого рабски пресмыкались все народы древнего мира, который своим мановением сокрушал целые царства, перед которым трепетали все и всё. Самая religio [религия] его была одной из политически-социальных функций687и проникнута была тем же духом насильственного подавления личной свободы вопреки всякому убеждению, – и ее соблюдали даже тогда, когда и жрецы открыто смеялись над жертвоприношениями и обрядами. Римского гражданина нужно было сначала побороть, чтобы потом он стал веровать. При этом, конечно, в нем были тверды и требования разума цивилизованного и развитого. Своим научным критицизмом он в конец расшатал основы политеизма как не удовлетворяющего запросам ума положительного и сердца закаленного. Некоторые бросились в объятия самого отчаянного скептицизма, не видя нигде ни нравственно-благодетельной мощи, ни интеллектуальной осмысленности; другие предались чудовищным заносным культам Востока, чтобы хотя на время заглушить в себе неумолимую жажду правды и истины; иные склонялись к еврейскому монотеизму, который был запечатлен яркими чертами Бога великого и правосудного. Но все они искали религиозной системы с покоряющей интеллектуальной принудительностью, неизбежно порабощающей пытливость культуры и цивилизации. Как с нравственой точки зрения, так и в интеллектуальном отношении римлянин признавал только силу – силу знамений и чудес и силу абсолютной разумности. В этом случае для римского общества было не менее характерно второе изречение св. ап. Павла: «эллины премудрости ищут» – и, считая Христа распятого безумием, могут обратиться к Нему лишь тогда, когда познают, что для спасаемых Он не юродство, а сила Божия (1Кор. 1, 18, 22–23).

Само собой следует, насколько в большей мере эти требования должны были предъявляться со стороны язычников, к которым направлялось благовестие Христово устами апостола Петра и которых имел в виду поэтому и Марк в своем письменном изложении.

Встретив в иудеохристианском элементе нарождавшейся римской церкви удобную для себя почву, вполне соответствовавшую его миссии апостольства у обрезанных (Гал. 2, 8), Симон в то же время столкнулся с новыми запросами эллинской мысли, гласившей, что virtus – suprema lex [сила – верховный закон]. Естественно, что сообразно этому он вынужден был по преимуществу оттенять, что «благовествование Христово есть сила Божия ко спасению всякому верующему», как это проводил в своем послании и св. ап. Павел (Рим. 1, 16). Но если Марк был только верным «истолкователем», тростью в руках Петра, то неизбежно, что эти особенности типически отразились и на его Евангелии.

Это мы и видим на самом деле. «Начало (ἀρχή) Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» (Мк. 1, 1)688, – таковы первые слова «истолкователя» и «сына» Петрова и основной тезис его писания. «Благовестие», «радостная весть» – вот откровение, которое берет на себя поведать миру Марк. Перед лицом его стоял грозный Рим во всём блеске своего внешнего величия. Он сиял всеми преимуществами внешнего наружного благоденствия, но под ним таились смертельные раны и разъедающие язвы подтачивали каждую душу. Обладатель вселенной имел всё, чем может гордиться civitas [государство], но у него не было, что нужно для civis [гражданина] как живой, самосознающей и разумной особи. Ум – празден, сердце – пусто, и оба они болезненно ищут исхода то в безбрежном скептицизме отчаяния, то в диких оргиях восточного происхождения. Человек до мучительной агонии бился за право интеллекта, и самый равнодушный из римлян боязливо и с недоверчивой надеждой утопающего, подобно Пилату, задавался вопросом: «Что есть истина?». Он громом оружия и потоками крови заглушал в себе этот настойчивый вопль, но в душе всех пылает одна неутолимая жажда: «мира совести, света правды!». Таково именно благовестив Искупителя, в котором всё это заключается в изобилии и полноте. Это не теоретическая система, продукт гениального остроумия и необычайной проницательности, независимый от видимых достоинств или недостатков своего производителя. Это – самое существенное, эссенциальное свойство последнего, поскольку оноτο εὐαγγέλιονἸησοῦ Χρίστοῦ[Евангелие Иисуса Христа] и неотъемлемо от Него689. В этом случае откровение и открывающий совершенно совпадают между собой и первое в своей значимости оказывается безусловно зависящим от второго как неизменно сопутствующий ему отблеск, как плод, по которому познается самое дерево. Кто же Он и каков Его авторитет? Великий гений? – но и Греция и Рим имели таковых слишком достаточно, чтобы убедиться в их немощи найти и дать единое на потребу. Избранник неба? – но все «кесари» были божественны, divi, хотя ближайший из них, Нерон, по своей прихоти сжег чуть не всю столицу и при зловещих факелах христианских мучеников продолжал справлять кровавую тризну на пепле и среди стонов обездоленного люда. Посланник богов? – но сами официальные служители их, жрецы и авгуры, открыто смеялись над своей религией и всем было ведомо, что она поддерживается по традиции. Итак, кто же Он? Это –υἱὸς τοῦ Θεοῦ[Сын Божий], не один из многих и от многих. Он Сын единственный и от Единого, понятие Коего инстинктивно сказывалось в веровании народа690.

Исключительно Его лицо, но не менее возвышенно и Его дело, свидетельствующее о Нем, показывающее Его божественное сыновство как факт очевидный и осязательный. Следуя древнему правилу «brevis esse via per exempla» [короток путь через примеры], св. ап. Марк щедро рассыпает такие примеры на каждой странице своего труда. При всём своем малом объеме он более других останавливается на чудесных явлениях в жизни Христа, и они во всяком случае уравновешивают дидактические отрывки. Его род невидный691, однако же самый последний из великих пророков, какой был известен римскому прозелитизму, провозглашал Его крепльшим себя (Мк. 1, 7), а голос свыше поведал миру, что этоὁ υἱὸς ἀγαπητός[возлюбленный Сын] (Мк. 1, 11), находящийся в неразрывной связи любви не по расположению только, но по самой природе – naturaliter и essentialiter [природно и сущностно], – ибо это всегда сущий (εἶ) Сын Бога. Потому и последний не просто благоволит к Нему, но сама благодать почивает в Нем (ἐνᾧ) и непосредственно изливается из этого неисчерпаемого источника. Его божественное достоинство сияет ярче солнца: Ангелы служат Ему (Мк. 1, 13) и даже одержимый духом в капернаумской синагоге восклицает: «Ты пришел погубить нас. Знаю Тебя, кто Ты, Святый Боже» (Мк. 1, 24). Он чужд обыкновенной человеческой ограниченности и властно упраздняет ее: горячка (Мк. 1, 30–31), проказа (Мк. 1, 40–45), паралич (Мк. 2, 3–12) повинуются Его малейшему мановению. В равной мере Он не подлежит и стеснительной человеческой условности: сухорукий исцеляется в субботу (Мк. 3, 1–6). Всё покорно Ему: буря утихает по одному слову (Мк. 4, 35–41), легион бесов трепещет перед лицом Его (Мк. 5, 1–20) и самая смерть уступает свои права всемогущему «восстани» (Мк. 5, 21–24, 35–43). Без всякого напряжения Его сила исходит из Него сама собой (Мк. 5, 25–34), питает тысячи народа (Мк. 6, 30–44; 8, 1–9), носит по волнам моря (Мк. 6, 45–52), краткими «пойди – вышел бес» изгоняет его (Мк. 7, 24–30). Глухота и косноязычие столь же мало значат для Него (Мк. 7, 31–37), как и слепота (Мк. 8, 22–26) или лунатизм (Мк. 9, 14–29). Он всех милует с царской щедростью (Вартимей: Мк. 10, 46–52) и судит всякое бесплодное дерево с решительностью абсолютного владыки (Мк. 11, 12–14). Ясно, что «Сей есть всем Господь» (Деян. 10, 36), но в качестве argumentum ad hominem [довода для человека] св. ап. Марк прибавляет еще несколько черт в подкрепление этой мысли. Греки и римляне твердо держались веры в демонов как злых или добрых гениев, и Цицерон заметил: «Esse divinum quiddam, quod Socrates daemonium appellat» [есть нечто божественное, что Сократ называет демоном692. Эта сторона видимо выдвигается во втором Евангелии и в частом упоминании об этом предмете, и в самом способе изображения. Так писатель, не отрицая самого существования, приспособительно к тогдашним воззрениям, старается возвести читателей до истинного понятия о духовном и божественном. Этоπνεύματα[духи], ноπνεύματα ἀκάθαρτα[духи нечистые] – термин, встречающийся у него одиннадцать раз, тогда как у двух остальных он приводится только восемь раз (у Мф. – 2, у Лк. – 6)693. «Δαιμόνιον» [демон] – это зло, зло великое и могущественное в человеческой природе, поскольку она слаба и немощна и страдает от него тяжкими недугами; но оно ничто для Христа, поскольку Он – Сын Божий. Он поражает его на каждом шагу и в этом между прочим заключается Его дело. «И Он проповедовал в синагогах их по всей Галилее и изгонял бесов» (Мк. 1, 39)694, – пишет евангелист, представляя длинный перечень таких случаев (Мк. 1, 23–27, 34, 39; 3, 11 ss., 15, 22–27; 5, 2–20; 6, 7–13; 7, 25–30; 9, 16–28, 38; 16, 9, 17). И сам Господь полагал здесь одну из важных миссий Своего служения. Он «поставил двенадцать <...> чтобы они имели власть <...> изгонят бесов» (Мк. 3, 14–15) и подтвердил ее при послании на проповедь (Мк. 6, 7: даяше им власть над духи нечистыми), и они бесы многи изгоняху (Мк. 6, 13). Равно и расставаясь с ними, всем верующим Христос даровал обетование: именем Моим бесы ижденут (Мк. 16, 17). При таких знамениях могущества признание Его божества невольно исторгалось из уст самых злейших Его врагов. Несмотря на строгое запрещение Спасителя говорить, что Он- Христос (Мк. 1, 34; 3, 12), «духи нечистые, когда видели Его, падали пред Ним и кричали: Ты Сын Божий» (Мк. 3, 11), «Ты Святый Божий» (Мк. 1, 24), «Иисус – Сын Бога Всевышнего» (Мк. 5, 7). По этой же причине при одном имени Его нечистая сила удалялась даже через тех, кто не ходил за Ним (Мк. 9, 38).

Искупитель у Марка рисуется как божественное лицо абсолютного и исключительного достоинства; Его чудеса свидетельствуют об этом, Его господство над демонами поставляет Его вне ряда всех глаголемых богов на небе и на земле. И это не мнение только Его пылких поклонников и восторженных последователей. Напротив, они сдержанны и крайне осторожны в своих выражениях. Св. ап. Марк как будто намеренно проходит молчанием все подобные примеры (ср. Мф. 14, 33; 16, 16; Ин. 6, 68–69 и др.), не желая быть заподозренным в пристрастии и партийности. Даже при встретившейся неизбежности он наименее решителен в провозглашении божественности Господа устами Его апостолов, и Петр при Кесарии Филипповой просто говорит:Σύ εἶὁ Χριστός[Ты Христос] (Мк. 8, 29)695. Нет, над Ним сбылось древнеримское изречение: vox populi – vox Dei [глас народа – глас Божий], хотя от всех Он требовал самого глубокого молчания (Мк. 7, 36). И мы уже видели, каким ореолом величия и изумления окружается Иисус в изображении Марка, какие клики энтузиазма и восхищения преследовали Его всюду. Посему Он не мог никуда показаться и принужден был удаляться в места пустынные (Мк. 1, 35; 6, 31–32, 35) или в пределы Сирофиникии, но и там находила Его увлеченная толпа и вне черты священной земли Он не може утаитися (Мк. 7, 24). «И чрезвычайно дивились и говорили: всё хорошо делает – и глухих делает слышащими, и немых -говорящими» (Мк. 7, 37). «Что есть сие?» (Мк. 1, 27)- такой возглас сопутствовал Ему с начала до конца, от Капернаума до Голгофы. Поруганный, обесславленный, презренный – и на кресте Он исторгает торжественное исповедание из зачерствелого сердца грубого сотника: «Истинно человек сей был Сын Божий» (Мк. 15, 39)696. Yἱὸς τοῦ θεοῦ[Сын Божий] – вот настоящая характеристика Иисуса из Назарета. Это мнение самого евангелиста, но его громко возглашает Отец Небесный, об этом вопиют все Его дела, это невольно высказывают злые демоны, это признает косная толпа народа, это бьет в глаза низкого язычника, человека меча и крови, даже среди всех ужасов самого последнего позора. Исключительная божественность Христа есть факт – факт глубокого опыта, живой истории.

Но понятно само собой, что при таком Своем достоинстве Он должен быть явлением особого рода, выходящим из обыкновенного ряда, что бы ни было высокого под солнцем. Сущность Его служения заключается в проповеди Евангелия, но это «τὸ εὐαγγέλιον τοῦ θεοῦ» [Евангелие Божие] – величайшая радость, которая исходит от Бога и почерпается в непосредственном общении с Ним через Сына. По этой причине она носит характер своего первоисточника и стоит вне приспособлений к земным человеческим условиям, поскольку выше их. Это Евангелие не есть благовестие того царства697, какого желали евреи и какое созидалось железной рукой Рима, не наполняя его внутренней пустоты. Оно всецело и всюду божественно. Таково же и самое дело Господа. Он учреждает новый порядок, ибо без него немыслимо правильно организованное существование, но это «ἡ βασιλεία τοῦ θεοῦ» [царствие Божие]. Если в эпитете «τῶν οὐρανῶν» [небесное] сказывается у Матфея намеренный контраст земным мечтаниям современного иудейства, то своим «τοῦ θεοῦ» [Божие] Марк видимо противополагает его наличной римской действительности698. Urbs [зд.: Рим] сковал весь бассейн Средиземного моря, и его держава проникла в глубь Востока, в туманную даль Европы – насколько же крепче должно быть царство Божие? Состояние римского гражданства считалось единственно нормальным и желательно счастливым с политической социальной точки зрения – насколько же блаженнее и сладостнее принадлежать к сынам царства Божия? Во всяком случае оно чуждо той слабости, которая естественно присуща всякому человеческому совершенству и неизмеримо превосходит всякую мирскую утеху, в самом упоении носящую зародыш гибельной отравы. Но это и не могло быть иначе во Христе, так как Он – Сын Божий, а вся Его деятельность была непосредственным обнаружением Его существа и имела равное значение во всех своих частях. Его чудеса свидетельствовали о его божественном достоинстве. Одинаковым чудом была и Его проповедь, далекая от всякого философского схематизма и не подлежащая условной школьной критике. «И все ужаснулись, -упоминает евангелист, -так что друг друга спрашивали: что это? что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему?» (Мк. 1, 27). Все Его действия были не меньшим наставлением, чем Его слова, и потому у Марка чисто дидактические отрывки не превышают повествовательных и отличаются характером универсальности. Достаточно припомнить, что он опускает почти всю Нагорную беседу и в других случаях тщательно избегает освещения событий со строго теократической точки зрения, как это мы видим у Матфея. Он, конечно, не умалчивает об отношениях Христа к евреям, но говорит о них не затем, чтобы по контрасту изобразить своих последователей в качестве истинных сынов Израиля, а с той целью, чтобы показать в Нем силу, которой нужно повиноваться, или иначе она сокрушит непокорных, кто бы они ни были. Всякие преимущества перед ней бледнеют и исчезают. Иже аще сотворит волю Божию, сей брат Мой, и сестра Моя, и мати Моя (Мк. 3, 35), – замечает Спаситель. Его столкновения с тогдашним иудейством только иллюстрируют это положение. Ослепленные потомки Израиля допускают влияние на Него веельзевула, но эта хула достойна вечного осуждения (Мк. 3, 20–30). Они навязывают всем предания старцев, но это – гибельное и нелепое лицемерие (Мк. 7, 1–23), скрывающее поядание домов вдовиц (Мк. 12, 38–40). Естественно, что все коварные придирки с этой стороны служат только к большему их посрамлению, и все дивятся Ему (Мк. 12, 13–34). По несомненному и для них свидетельству, Он – Господь Давидов (Мк. 12, 35–37) и, сокрушая врагов, торжествует там, где они готовили Ему конечное поражение. Его семена не приносят здесь плода, но лишь потому, что они падают в терния или на каменистую землю (Мк. 4, 1–20). Между тем на удобной почве они развиваются и растут безо всякой заботы со стороны человека- единственно по присущей им энергии (Мк. 4, 26–29), так что меньшее всех зерно горчичное становится больше всех злаков и под тенью его могут укрываться все птицы небесные (Мк. 4, 30–32). И никакие злобные замыслы не в состоянии прекратить этой вечной жизненности. Виноградари убьют сына, но господин погубит тяжателей, а отвергнутый камень сделается главою угла (Мк. 12, 1–12). Значит, учение Христа есть новое в самом истином смысле и столь же могущественно, как и самая Его личность, почему и оба они вызывают одинаковое восхищение. Но уже всё это говорит и о высочайшей Его премудрости, прокладывающей себе путь при самых тяжелых обстоятельствах. Смерть Господа будет торжеством Его идеи среди лучших делателей на пространстве всего мира, и все Его слова мудро направлены к этой великой цели, хотя бы вопреки всяким обычным расчетам: «Человекам это невозможно, но не Богу; ибо всё возможно Богу» (Мк. 10, 27). Потому Его речи закрывают все уста, так что никто из противников уже не смеет и спрашивать Его (Мк. 12, 34), а в сердцах смиренных они возбуждают не меньший восторг восхищения (Мк. 12, 17). Все дивятся учению Его (Мк. 1, 22; 11, 18): «И многие слышавшие с изумлением говорили: откуда у Него это? что за премудрость дана Ему и как такие чудеса совершаются руками Его?» (Мк. 6, 2).

Итак: во всём и всегда Христос есть Божия сила и Божия премудрость, заявляющая себя даже в самых скорбных положениях. Его распятие было страшным уничижением, но это было неизбежно в мире зла, которое нельзя было устранить вполне частным его упразднением в определенных случаях. Оно обложило людей всяческими болезнями, ввергло их в железные объятия духов нечистых, – и Спаситель всюду парализует его значение. Однако же было ясно, что корень его глубже и само оно может быть уничтожено лишь в смертельной схватке. Господь глубоко вздыхал уже при виде глухого косноязычного и всего ослепленного рода (Мк. 7, 34; 8, 12), предвидя, что господство князя воздушного будет низвергнуто единственно кровавой жертвой. И никому иному, как Риму, не было столь известно, что всякое величие созидается кровью и действительная победа получается только после жестокого крушения. И по вниманию к планам божественным и со своей точки зрения он [Рим. -Ред.] должен бьт отказаться от мысли, будто Христос распятый есть безумие, а обязывался признать здесь величайший разум. И это еще более понятно и по самому существу Его царства и по условиям нового гражданства.

Будучи божественным, первое [т. е. царство. -Ред.] объемлет всю вселенную и не ограничивается какой-либо територией. Господь имеет особых сынов, но не исключает от участия в своих благах и других. Он говорит только: «Дай прежде насытиться детям», – и когда псы приобретают свойства последних, они получают не одни крохи, но все богатства Его изобильной трапезы (Мк. 7, 27–30). Виноградник Божий составляет наследие всех добрых делателей (Мк. 12, 9). Отсюда и конечная заповедь Спасителя ученикам: шедше в мир весь, проповедите Евангелие всей твари (Мк. 16, 15), – и «они пошли и проповедали везде» (Мк. 16, 20). Вот где настоящая монархия, слабым подобием которой думала себя считать римская держава. Но царство Христово превосходит вторую и в другом отношении. Со своим могуществом оно не навязывается насильно и не порабощает вопреки личной воле и искреннему расположению. Господь «дивится неверию» (Мк. 6, 6), но не склоняет к принудительному согласию. Он просто устраняется. «И не мог совершить там никакого чуда», -пишет евангелист (Мк. 6, 5); «истинно говорю Вам, -замечает Иисус, -не дастся роду сему знамения» (Мк. 8, 12). Сила Божия неизмерима, но она ждет свободного признания. С этой стороны для Марка характерны некоторые особые эпизоды фактического и дидактического свойства. Глухого и гугнивого Он исцеляет не сразу, но сначала удаляет его от народа, давая ему удобство собраться с мыслями, и постепенно возводит его на высшую ступень верующего убеждения вложением пальца в уши и прикосновением к языку. Лишь тогда Его «еффафа» разрешает уста (Мк. 7, 32–35). Всё это моменты постепенного возрастания души, пока она сделается достойной божественного дара. Человек не вдруг получает полное зрение, но по мере личного и добровольного усовершенствования. Подобно Вифсаидскому слепцу, действие Божие возжигает в людях мерцающий пламень, чтобы затем он возгорелся ярким огнем. Плюновение дает слепому видеть проходящих людей, как деревья, и уже после этого по мановению Господа для него стало всё ясно (Мк. 8, 22–25). Необходима поэтому сознательная и свободная предрасположенность, чтобы сила объективная сделалась прочным достоянием каждого. Всякое зерно в руках сеятеля было одинаково плодовито, но оно требовало удобной почвы. Если таковая есть, «земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе» (Мк. 4, 28). Еже аще что можеши веровати, вся возможна верующему (Мк. 9, 23). Имейте веру Божию. Аминь бо глаголю вам, яко, иже аще речет горе сей: двигнися и верзися в море и не размыслит в сердце своем, но веру имет, яко еже глаголет, бывает: будет ему, еже аще речет (Мк. 11, 23), -таковы принципы нового могущественного царства. Оно созидается, растет и крепнет не рабством, а свободным избранием, при котором сила не подавляет личности и не усвояется только как формальное право, но внутренне сливается с существом человека и становится основой его дальнейшего процветания. «Вы знаете, – сказал Христос апостолам, – что почитающиеся князьями народов господствуют над ними и вельможи их владеют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть бóльшим между вами, да будет вам слуга; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом» (Мк. 10, 42–44). В царство Божие нужно входить с детской простотой и искренней чистотой невинности (Мк. 10, 14–15), путем добровольного умаления, но тогда откроется вступившему весь источник неиссякаемых благ: «кто имеет, тому дано будет» (Мк. 4, 25). И Рим больше других чувствовал, насколько непрочно внешнее подчинение, когда каждый тяготится игом деспота и всякую минуту готов его свергнуть, и для него был особенно понятен мощный призыв величайшего из великих, единственного Сына Божия: приближися царствие Божие: покайтеся и веруйте во Евангелие (Мк. 1, 15). В нем сила абсолютная, в нем же и совершенная радость.

Изображением божественного достоинства и верховной премудрости Христа св. ап. Марк предуготовляет к свободному признанию Его со стороны язычества, гордого блеском своего политического преобладания и роскошью своей цивилизации. Спаситель есть Божия сила и Божия премудрость – это факт очевидный699, но насколько он достоверен как явление действительной истории? Об этом громко говорят Его дела и учение, но были ли они и происходили ли именно так? Отсюда неизбежный по плану второго Евангелия вопрос: в какой мере несомненно возвещение апостолов? Уже св. ап. Петр выставлял их свидетелями предызбранными от Бога (Деян. 10, 41), и его «истолкователь» фактически оправдывает это неоспоримое значение их. В этом отношении немаловажно одно то, что во втором Евангелии наиболее часто упоминается о запрещении Господа демонам и исцеленным разглашать о Нем в народе (Мк. 1, 24 ss., 34, 43 ss.; 3, 12; 5, 43; 7, 36; 8, 26). Величие посылающего требовало и соответствующих вестников, что признавалось и языческим культом, побудившим листрийцев принять Варнаву за Зевса, а начальствовавшего в слове Павла-за Эрмия (Деян. 14, 12). Потому и в христианстве, по выражению Илария, «apostolorum erat proprium praedicare» [возвещать – привилегия апостолов]700. И мы видам, как Марк особенно выдвигает вперед учеников и подробно говорит об их призвании, поставлении и посланничестве. На всём протяжении его труда – и в многолюдстве, и в уединении – Спаситель всегда является окруженным своими последователями (Мк. 1, 18 ss., 35–36; 3, 7; 6, 1 и др.). Избрав двенадцать, Он только им сообщает полное откровение нового царства и, по утверждении их словами и знамениями, отправляет на проповедь. И после Он уделял им преимущественное внимание в целях предуготовления к благовестническому служению (Мк. 6, 30 ss.; особенно Мк. 7, 1 ss.; Мк. 8, 27–Мк. 10, 31; Мк. 13, 1–27), являлся им по воскресении и уполномочил на всемирное благовествование с неограниченной властью: иже веру имет и крестится, спасен будет: а иже не имет веры, осужден будет (Мк. 16, 16). И свидетельство их тем истиннее и авторитетнее, что они сами достигли своего убеждения путем тяжелой внутренней борьбы и тревожных сомнений. И, конечно, не без нарочитого намерения Марк столь часто говорит о колебаниях, недоумениях, подозрениях апостолов, жестоком падении пламенного Петра и даже в заключение приводит, как Господь упрекал за неверие и жестокосердие (Мк. 4, 40; 6, 52; 8, 17 ss.; 9, 18; 16, 14). Ясно по всему, что их показание в такой же мере несомненно как факт истории, в какой оно действительно для их внутреннего сознания. В этом случае dubitatio eorum nostram fidem auget [их сомнение умножает нашу веру], по счастливому замечанию блж. Иеронима701.

Христос есть Божия сила и Божия премудрость, неизбежно, хотя свободно, подчиняющая себе всё великое и разумное в мире, – таковы характеристические черты благовестияκατὰ Μᾶρκον[по Марку]. Но всякая истинная мощь требует покорности, а нравственное превосходство обязывает к благоговейному признанию и поклонению. Особенно это справедливо по отношению к Искупителю, Который, по неоспоримому уверению, Господь и Владыка всяческих. Сей есть Сын Мой возлюбленный, Того послушайте (Мк. 9, 7), – вот цель второго Евангелия. Оно рассчитано прежде всего на римлян, но уже в самом универсальном характере его заложены основы и его вселенского значения – побеждать всех, кто способен чувствовать и понимать божественное величие и небесную крепость. «А они пошли и проповедали везде» (Мк. 16, 20), – столь же всеобще и покоряющее действие писания Маркова.