Эти общие теоретические заключения вполне отвечают характеру нашего первого канонического Евангелия. Рассмотрим особенности его содержания в целом и с наиболее существенных сторон. Отрешившись от частностей и собирая в единство живого представления разрозненные впечатления, получаемые при чтении этого писания, мы невольно уловляем в пестром разнообразии фигур один общий фон, окрашивающий всё заметным колоритом еврейских представлений и библейско-теократических понятий. Писатель, очевидно, проникнут идеалами избранного народа Божия и держится строго ветхозаветной почвы. С этой точки зрения и в связи с национальной историей изображаются у него лицо и дело Христово.

В первом отношении весьма важно уже то воззрение о предназначении Господа, которое дается при самом описании вступления Его в мир. Родит же сына, – говорит Ангел Иосифу, – и наречеши имя Ему Иисус: той бо спасет люди своя от грех их (Мф. 1, 21). Он есть, следовательно, Мессия в собственном и в буквальном смысле – чаяние языков и ветвь от древа Иессеева. Он – воплощение того, что предносилось взору каждого благочестивого Израильтянина, осуществление тех светлых предначертаний, которые огненными буквами были начертаны на страницах ветхозаветной истории, составляя ее душу и давая силу к поступательному шествию вперед. В некотором роде Он неизбежное явление в ней и прямой итог ее развития. Своими корнями Он далеко врастает в глубь прошлого, Своей жизнью делает последнее настоящим, тесно соприкасаясь с современностью – или положительно, когда она отвечает своему идеалу, или отрицательно, если наличная действительность искажает и омрачает его. Отсюда и ход Его земного бытия располагается не случайно, а по строго определенному и систематически проводимому плану. В свою очередь, эта упорядоченность не результат только личной гениальности, самобытно творящей свою обстановку и всю свою судьбу; она прежде всего обнаруживается в совпадении с ранее установленным образцом, в его полной и совершенной реализации, несмотря ни на какие препятствия и вопреки всем преградам. При таком воззрении Христос мог быть Мессией историческим лишь в той мере и степени, в какой в Нем обнаруживается Мессия обетованный, – поскольку факт выражает свою идею. А это мыслимо лишь тогда, когда Господь является живым носителем пророчественно-должного, которое находит свое совершенное осуществление во всей Его личности и во всём, что из нее исходит. Здесь прежде всего требуется, чтобы в данном положении и на чисто национальной, подготовленной в Ветхом Завете почве Он точно воспроизводил Свой прототип. Ясно, что Христос должен быть лицом историческим и выступать перед нами преимущественно с человеческой стороны, как воплощение мессианских черт в условиях пространства и времени на всех ступенях своего земного бытия. Таков и есть Христос-Мессия исторический, но коль скоро Он вместе с тем и Мессия истинный, то необходимо, чтобы для нашего взора было рельефно осязательно, как предреченное некогда осуществляется в бывающем, читанное в законе и пророках раскрывается в совершающемся перед нашими глазами. Иначе Он не был бы и Избавителем, если бы не сходился с Ним до тожества в каждом поступке, если бы мессианский идеал был достоянием только ума и не облекался в плоть и кровь. И мы видим, что рождшееся – от Духа есть Свята (Мф. 1, 20), но это – Сын Марии, первенец (Мф. 1, 25); Он – Бог, но Бог с нами – Еммануил (Мф. 1, 23), Бог среди нас и в нас. Это одна из заметных черт представления Матфеева, и нигде Иисус не рисуется в Своем человеческом явлении более ясно и подробно, чем под пером апостола-мытаря, который в качестве священного писателя издавна символизировался в виде человека, ибо, по словам древнего схолиаста,ἐξηγεῖται τὴν κατὰ ἄνθρωπον τοῦ Χριστοῦ γέννησιν καὶ ἔστιν ἀνθρωπόμορφον τὸ εὐαγγέλιον[это Евангелие описывает рождество Христово по человечеству и является антропоморфным]536. Но, будучи воплощенным Мессией, Господь естественно должен совпадать с обетованным всегда и во всём. Вся Его жизнь с начала до конца не могла быть ничем иным, как сплошной реализацией пророческих предвозвещений – фактическим экзегезисом таинственных предуказаний. Он из дома Давидова, рождается в Вифлееме, и основой Его деятельности постоянно служит один принцип: тако подобает исполнити всяку правду (Мф. 3, 15). Все Его поступки слагаются в строгом соответствии с древними предначертаниями, и в каждом малейшем шаге Его сказывается нечто ῥηθέν[реченное]. Отсюда в жизни Христа неизбежно наблюдается параллелизм всецелый и глубокий, проникающий всякую черту537. И мы видим, что всё Евангелие Матфеево запечатлено таким типологическим характером, все страницы его усеяны ветхозаветными цитатами. Но мало этого. Гармоническое сочетание настоящего с прошедшим и их взаимное слияние не представляют чего-либо случайного: они необходимы и предусмотрены. Христос поступает известным образом, не только фактически осуществляя пророчества, но и с прямой целью достигнуть этого осуществления. «Ἵνα(ὅπως)πληρωθῇτὸῥηθέν» [чтобы исполнилось реченное], – вот всегдашний фактор Его деятельности, особенно выдвигаемый на вид первым евангелистом538. И это не простая аккомодация; причина сему лежит в самом существе предмета. То есть ῥηθέν[реченное], и потому не имеет истинного бытия в самом себе, но оно сказаноδιὰ προφήτου[через пророка] и, как непреложное слово Божие, должно найти применение в Том, Кто был в планах божественного промысла прежде сложения мира. Это Христос, и потому Он являетсяπληρωθείς[исполнившимся]539.

Итак, Спаситель изображается у Матфея ветхозаветным Мессией в его человеческом историческом бытии в Иисусе из Назарета. В таком своем достоинстве Он и Законодатель, и Пророк, и Царь540. Господь – Судия наш, Господь – князь наш, Господь – царь наш,Господь – той нас спасет, писал Исаия (Ис. 33, 22). С вершины горы Христос провозглашает свои блаженства – основоположительные теоретические начала нового строя. С абсолютным авторитетом и бесконечной властью Он излагает принципы христианского общежития, начертывает права и обязанности Своих последователей, рисует образ поведения и характер их деятельности, – но всё это не в целях уничтожения заповедей Моисея, а для истинного осуществления их. Не приидох разорити, но исполнити. Аминь бо глаголю вам: дондеже прейдет небо и земля, иота едина или едина черта не прейдет от закона, дондеже вся будут (Мф. 5, 17–18)541.

Сила этого властно-божественного слова неразлучна от дара пророческого прозрения, знающего будущее не менее настоящего и умеющего заранее предусмотреть и благоразумно приготовить. Ничто не скрыто от Его взора: Свою славу Он предвкушает в самом позорном уничижении, в блеске и сиянии национальных святынь предвидит огонь разрушения и мерзость запустения, горчичному зерну назначает пышное развитие, малому стаду предвещает всемирное распространение. Многие из евреев яко пророка его имеяху (Мф. 14, 5; 21, 46), восклицая: сей есть Иисус пророк, иже от Назарета Галилейска (Мф. 21, 11). Правда, несть пророк без чести, токмо во отечествии своем и в дому своем (Мф. 13, 57), но мнози пророцы и праведницы вожделеша видети, что видели апостолы, и не видеша, и слышати, что они слышали, и не слышаша (Мф. 13, 17).

Всё это, взятое вместе, обещало, что предсказываемое с такой уверенностью не останется одним звуком, а будет некогда столь же реально, сколь ярко рисуется оно в речах Господа, – и тогда Он будет не менее владыкой факта, каким заявляет Себя и в слове. Он учит и предрекает и в то же время закладывает фундамент Своего будущего господства. В этом заключается всё Его дело. И прохождаше всю Галилею Иисус, – говорит Матфей, – проповедал Евангелие царствия (κηρύσσων τὸ εὐαγγέλιον τῆς βασιλείας–Μф. 4, 23). То же «εὐαγγέλιον τῆς βασιλείας» [Евангелие царствия] и всегда возглашал Христос в градах, весях и на сонмищах (Мф. 9, 35), а в конце Своего земного поприща выразил твердое убеждение: и проповестся сие Евангелие царствия по всей вселенней (Мф. 24, 14). Приближися царствие небесное (Мф. 4, 17), постиже на вас царствие Божие (Мф. 12, 28), Сын человеческий грядет во царствии Своем (Мф. 16, 28), – постоянно слышится из уст Иисуса; где есть рождейся царь Иудейский? – спрашивают волхвы (Мф. 2, 2); ты глаголеши, – отвечает Христос на вопрос игемона: ты ли ecu царь иудейский? (Мф. 27, 11) – и над позорным крестом Распятого Пилат обозначил вину Его: Сей есть Иисус, царь Иудейский (Мф. 27, 37).

Выходит, что Господь Спаситель у Матфея изображается преимущественно Мессией Израилевым, Избавителем Своего народа. Он лицо историческое и вместе национальное, но последнее единственно в той мере, в какой иудейско-теократическое было божественным и для всех обязательным, как и вся вообще еврейская история имеет значение только в смысле хранителя лучших заветов всего человечества. Он Мессия истинный, не в духе узконародных верований, земных чаяний и тщеславной расовой гордости: Его величие не исключает уничиженного состояния, потому что независимо от национальных ограничений; оно выше их, ибо небесное не подчинено земной неустойчивости и само дает ей твердость. Он владыка Израиля и лучезарное сияние его славы, но лишь постольку, поскольку в этом Израиле заключается божественное семя, благодаря которому он пользуется своими прерогативами. Вследствие этого каждый другой может получить их в равном достоинстве, заступая место естественных природных потомков Авраамовых, оказавшихся хуже пасынков. Как именно такой, Христос-Мессия вступает в жестокую борьбу с фарисейско- законнической близорукостью тогдашних воззрений и отрицает их упорно, хотя это и приводит Его к смерти. В этом случае в писании Матфея мы замечаем сильный контраст между историческим лицом и современной исторической действительностью, – и Новотюбингенская школа поспешила преувеличить эту двойственность элементов до решительного противоречия непримиримых направлений в сáмой первенствующей апостольской церкви. По существу же это значит лишь то, что благовестник остался вполне верен своему предмету и дает нам Мессию не национального только, но истинного, божественного, а потому и общечеловеческого. Отсюда апологетическая тенденция – защита достоинства Христа от нападков Его соплеменников и для убеждения их, а равно и универсализм кругозора в изображении Его божественного мессианства. Иисус – просто Сын человеческий, не блещущий ни знатностью рода, ни оглушающим эффектом своих деяний, ни славной судьбой вообще, – и тем не менее это Бог с нами, Спаситель мира. Он сын Давидов, но уже царственный псалмопевец называет Его своим Господом (Мф. 22, 41–46). Он рождается в безвестности в Вифлееме, но тако писано есть пророком (Мф. 2, 5–6); юность и отрочество Его протекают в жалком Назарете, но это затем, да сбудется реченное (Мф. 2, 23); Он умален во всём, но уже Исаия сказал: той недуги наша прият и болезни понесе (Мф. 8, 17); Его путь лежит ко кресту на Голгофе, но Он идет туда, якоже есть писано о Нем (Мф. 26, 24). Его скромное явление, подобное сошествию тихого дождя на руно, предваряет чудесная звезда; Его бедную колыбель воспевают сонмы Ангелов, всегда Ему служащие и укрепляющие; при Его смерти содрогается вся земля и мятутся все стихии мира; Его воскресение сопровождается небесным сиянием и возвещается небожителями. По всему этому иудеи должны были убедиться, что смиренный назарянин есть всё-таки Христос и, следовательно, они заблуждаются, воображая Его себе иначе – полагая, что из Назарета не может быть ничего доброго (Ин. 1, 46) и что от Галилеи пророк не приходит (Ин. 7, 52). Такие понятия лишь ложные предрассудки вождей народа – Господь громит их на каждом шагу и поражает молниями праведного гнева, доказывая божественную правоту своей нищетой, бесславием и уничижением. В качестве законодателя Он постоянно оскорблял фанатический буквализм и рабство мертвому преданию, исцеляя в непоказанное время, прикасаясь к нечистым, но зато и, по общему признанию, бе уча их, яко власть имея и не яко книжницы и фарисеи (Мф. 7, 29) и всегда действуя в качестве «господина субботы» (Мф. 12, 8). Как пророк Он был отвергаем и подпал кощунственому подозрению в связи с темной силой, но это только еще раз подтвердило, что «таковой не бывает без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем» (Мф. 13, 57). В своем царском достоинстве Он был вечным отрицанием народных ожиданий, был позорно поруган (Мф. 27, 29), а неистовая чернь с остервенением вопияла: да пропят будет (Мф. 27, 23), кровь Его на нас и на чадех наших (Мф. 27, 25), но это выражает Его истинное мессианское значение: подобает Ему ити во Иерусалим, и много пострадати, и убиену быти (Мф. 16, 21), – и предадят Его языком на поругание, и биение, и пропятие (Мф. 20, 19).

Значит, причина всех этих ненормальностей не в самом Христе, а в жестоковыйности и каменносердечии тогдашнего иудейства, глубоко омрачившегося и принизившегося во всех слоях сверху донизу. Они утратили надлежащее разумение своих мессианских идеалов: закон стал убивающим письменем, пустая обрядность поглотила внутреннюю набожность, злое лицемерие вытравило все задатки нравственной порядочности. Змии, порождения ехидны, – они подлежали гневу, и секира уже висела над их преступными головами (Мф. 3, 7–10; 23, 33). Они затворяли царство небесное, сами не входили и хотящих войти не допускали (Мф. 23, 13). Естественно, что среди этого мрака яркий луч света вызывает только безумную ярость и свирепое озлобление, но вина сего исключительно на тех, кто закрыл свои глаза для божественного сияния и запечатал уши, чтобы не слышать небесного и спасительного голоса. Печальная участь Господа не противоречит Его мессианскому назначению, ибо Он всегда и ясно предвидел ее; она свидетельствует только о том, что Он действительно божественный Мессия, не принижающийся до грубых вкусов толпы и не льстящий чисто национальным прихотям. Он Бог – и потому выше расовых и временных рамок: Его миссия общечеловеческая, вселенская.

Таким образом, неверие Израиля служит лишь к тому, что отымется от него царствие Божие и дастся языку, творящему плоды Его (Мф. 21, 43). Христос пришел для того, да «спасет люди своя» (Мф. 1, 21), но уже Иоанн Креститель предупреждал: не начинайте глаголати в себе: отца имамы Авраама. Глаголю бо вам, яко может Бог от камения сего воздвигнути чада Аврааму (Мф. 3, 9). Сыны обетования ближе других стояли к царству благодати, и Спаситель прямо заявил: несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева (Мф. 15, 24), а равно к ним направлял прежде всего и своих учеников, заповедуя им: на путь язык не идите, и во град самарянский не внидите (Мф. 10, 5–6). Но основание этому не в благородстве крови, – оно лежит в вере, которая должна была быть чище и восприимчивее в первенцах Божиих. Потому всякий, кто приближается к ним в этом отношении, тем самым приобретает и их права. Знамения этого особенно ярко сказывались среди еврейского противления и побуждали Господа открывать двери милости и язычникам: о жено, велия вера твоя: буди тебе, якоже хощеши (Мф. 15, 28), – сказал Он хананеянке. А глубокое благоговение и всецелая преданность капернаумского сотника заставили Его приподнять завесу будущего насчет славы всех народов земли: Аминь глаголю вам: ни во Израили толики веры обретох. Глаголю же вам, яко мнози от восток и запад приидут и возлягут со Авраамом, и Исааком, и Иаковом во царствии небесном; сынове же царствия изгнани будут во тьму кромешную: ту будет плач и скрежет зубом (Мф. 8, 10–12). Ясно, что «иные делатели, которые будут отдавать хозяину плоды во времена свои» (Мф. 21, 41) заместят прежних в том же звании и получат тот же виноградник. Они не иначе займут их положение, как слившись с ними по существу и сделавшись новым Израилем по тому, чем должен быть и исторический. Почва для царствия Христова остается еврейской и оно будет состоять из двенадцати колен Израилевых (Мф. 19, 28)542, но всё это расширяется на пределы всего мира, если он окажется способным привиться к маслине и пустить корни, которые возращает Бог в своем народе. От чисто национального идеала Господь возвышается к вселенскому, выдвигая и общечеловеческую и божественную его сторону. Как истинный Мессия, он спасает людей своих, но раз последние не представят ничего, кроме плоти и крови, а язычники прилепятся к Нему верой, – те будут отвергнуты, эти сменят их. Семя Авраамово должно наследить землю, но к нему принадлежали и Рахав543и Руфь; чада их по той же причине появятся и в церкви Христовой: шедше научите вся языки (Мф. 28, 19), – завещал Господь своим ученикам при разлучении с ними.

Благодаря всему этому Мессия Израилев, отвергнутый своими, но истинный Еммануил, становится Избавителем всемирным. По тому самому и дело Его чуждо национальной исключительности. Еврейский идеал опять же удерживается, только возвышается на степень универсальности. Он проповедует Евангелие царствия, – так это было предречено пророками, так этого желали и иудеи. Однако в их умах оно было слишком густо окрашено чертами национальных вожделений и почти не простиралось далее границ Палестины и потомков из праотца. Оно было политическим и ограниченным; Христос провозгласил его религиозным и сделал общедоступным. Он пришел спасти люди «Своя», но «от грех их». В Его миссии нет ничего мирского, и Сам Он повелевает воздавать кесарево Кесарю (Мф. 22, 21). Она чисто духовная и потому всечеловеческая, ибо с этой стороны все равны. Универсализм ее становится еще шире, поскольку она имеет в виду упразднение человеческой греховности, а в этом отношении ничтожны все обычные преимущества. Напротив, слабость и смиренное сознание своей немощности больше всего удостаиваются милости Божией: идеже умножися грех, преизбыточествова благодать (Рим. 5, 20). Поэтому мытари и любодейцы варяют в царствии Божии (Мф. 21, 31), а затем и всякая человеческая душа имеет право на участие в пиру Божием, если она последует призыву: покайтеся (Мф. 4, 17). Этим открывается вход в Церковь Христову всем, и язычникам наравне с другими, так как теперь не требуется для них вливать в себя еврейскую кровь. Единственное условие, необходимое всем и доступное для всех, – смиренная вера, жаждущая милости (Мф. 9, 13), а покаяние – путь для вступления в новое общество (Мф. 4, 17), потому что оно не земное. Замечательна здесь настойчивость евангелиста. Он до 32 раз употребляетἡ βασιλεία τῶν οὐρανῶν(שָׁמַיִם מַלְכוּת) [царство небесное] – между тем в параллелях других синоптиков мы читаем толькоἡ βασιλεία τοῦ Θεοῦ[царство Божие]. В обоих случаях новый строй характеризуется со своей божественной стороны, но вместе с этим у Матфея очевидно намеренное отрицание национальной его замкнутости и чисто мирского свойства, чем он наделялся в высших ученых еврейских сферах. Царство Христово – небесное в том смысле, что исходит оттуда, где обитает божество, и должно отличаться теми качествами, какие имеет и этот самый источник. По этой причине оно по самому своему существу упраздняет фарисейско-иудейские мечтания; оно чуждо расовой исключительности и национального эгоизма. «Да приидет царствие Твое: да будет воля Твоя на земли, как на небе» (Мф. 6, 10) – вот девиз этого миропорядка544. Его члены – все, для кого Бог – Отец; Он же не есть собственность какого-нибудь народа. Он, конечно, Бог Авраама, Исаака и Иакова, но не потому, чтобы принадлежал только им, а потому, что сами они прежде и более других прилеплялись к Нему, познавали Его в божественно-всеобъемлющем достоинстве. С этой точки зрения всякий, кто подражал им, занимал и их место в равном достоинстве. Он –ὁ πατὴρ ὁ ἐν οὐρανοῖς(ὁ οὐράνιος) [Отец, Который на небесах (Небесный)], – термин, по преимуществу свойственный апостолу-мытарю545. Он отражает в себе специфическую особенность еврейских понятий, однако с устранением их национальной терпкости. Глава царства Божия – всё тот же любвеобильный и милующий Отец, каким Он был для Израиля, но пределы Его владычества распространяются на всех, кого Он обнимает со Своего небесного престола и кто по духу уподобился родоначальнику верующих.

Таким образом на основе еврейской развивается система универсальных воззрений, как на почве и в среде еврейской возрос Искупитель всего мира. Он – иудей по крови, но это потому, что Израиль больше подготовлялся к Его принятию. Он – иудей в Своем учении, но поскольку там было вечное, непреходящее, для всех обязательное. Он – Мессия Израилев, но лишь в том отношении, что воплощал в Себе божественный идеал Избавителя, сообщенный некогда народу Божию. Он – царь иудейский, но потому только, что Его царство будет высшим осуществлением теократических начал, когда все будут – род избран, царское священие, язык свят, людие обновления (1Пет. 2, 9), когда сбудется слово пророка: и помилую непомилованную и реку не людем Моим: людue Мои есте вы, и тии рекут: Господь Бог наш Ты ecu (Ос. 2, 23 в 1Пет. 2, 10). Так, в строгой связи с национальной еврейской историей, исходя из теократических еврейских положений, замыкаясь сначала тесными границами Палестины, – дело Христово естественно и неизбежно приобретает универсальный характер. Прежняя оболочка оказывается уже непригодной: новое вино в ветхие мехи не вливают... Старые национальные формы отслужили свою службу; еврейская скорлупа сохранила божественное зерно во время зимы неверия и бурь безбожия, но настала весна, солнце правды воссияло на горизонте, – и новый росток разбивает свои оковы. Храм и Иерусалим рушатся (Мф. гл. 24), загнивший Израиль будет отвергнут (гл. 19), с уничтожением аккомодативности закона он делается всечеловеческим (гл. 5 ss.), педагогически-временные постановления его, например о разводе, лишаются силы (Мф. 5, 31 ss.; 19, 8 ss.), внешнее очищение заменяется внутренним обновлением грешной души (Мф. 9, 6), пасхальный агнец уступает место божественной искупительной жертве (Мф. 26, 26 ss.). Вообще, на развалинах случайно-приспособительного, примрачно-прообразовательного, при грохоте раввинской схоластики, книжнического формализма, фарисейской обрядности, – воздвигается нечто вечное. Оно божественно по своему существу и достопокланяемо: волхвы от востока приносят дары родившемуся Младенцу, хотя Он – царь иудейский; оно неограниченно по своему назначению: шедше научите вся языки, – говорил посланный к погибшим овцам дома Израилева (Мф. 28, 19); оно бесконечно по своей всегдашней обязательности и спасительному влиянию: и се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века, – таково обетование Иисуса из Назарета (Мф. 28, 20).

Возвращаясь к началу – к характеристике содержания Матфеева Евангелия, – мы получаем, что оно проникнуто еврейским колоритом, с которым гармонически сливается и универсальная тенденция. Оно стоит в тесном отношении к национальной истории и ветхозаветной теократии, но лишь в той мере, поскольку в них были заключены божественные начала.

1. Христос есть обетованный Мессия Израилев: так это и должно было быть, так этого желали иудеохристиане, так это необходимо было представить и их неверующим собратьям.

2. Он Еммануил, и потому Его величие не зависит от внешнего блеска: в Его уничижении заключаются и Его мессианская слава, и Его мессианское торжество. Польза читателей требовала указать истинное значение вземлющего грехи мира Агнца Божия, чего не понимало тогдашнее объюродевшее иудейство.

3. Он Мессия истинный, и вследствие этого чужд национальных предрассудков. Вина Израиля, если он отринул «утеху Израилеву».

4. Он Мессия божественный и, как такой, наполняет небо и землю, везде воздвигая Себе детей даже из камня, когда последний окажется достойным – по своей восприимчивости – стать чадом Бога Авраамова, Исаакова и Иаковлева.