Новозаветным каноном-в техническом смысле-называется сборник новозаветных писаний строго определенного состава и авторитетной обязательности. С этой стороны он, по-видимому, совершенно исключает всякие дальнейшие (даже исторические) исследования и во всяком случае низводит их на очень низкую степень простой любознательности, лишенной объективной ценности и иногда прямо опасной. Однако факты говорят нам нечто иное. Прежде всего несомненно, что большинство новозаветных писаний имели частное предназначение и потому не обладали общецерковным авторитетом каноничности, так что и самое словоκανών[канон] впервые применяется к ним для указания официального церковного каталога лишь около половины IV в.201Ясно, что в истории канонизации мы должны найти ответ касательно причин и оснований подобного расширения авторитетности новозаветных писаний. И это требуется тем более, что подлинные произведения апостольские подвергались естественной опасности утраты и порчи и могли быть вытеснены или подменены подложными, появлявшимися с очень раннего времени. В этом пункте историческое разыскание оказывается необходимейшей задачей для науки и веры, в равной мере стремящихся проникнуть во все частности критической работы Церкви для обеспечения себе истинного слова жизни. Канонизация есть процесс, достигший завершения не ранее VI в202, и мы не поймем разумно конечного результата, если не проследим все посредствующие звенья. Среди них век апостольский был первым и до некоторой степени основоположительным. Что же он свидетельствует нам по рассматриваемому предмету?

Обращаясь к самим новозаветным книгам, мы встречаем заметку, что ап. Павел поручает своему ученику Тимофею взять оставленные в Троаде – в верных руках у Карпа – книги, особенно кожаные (2Тим. 4, 13). Что это были за произведения, мы, конечно, не знаем; но во всяком случае несомненно отсюда, как тогда, в начале христианской эпохи, дорожили подобными вещами. Если же так, то само собой должно следовать из этого факта, что христиане тем усерднее должны были соблюдать и тем тщательнее хранить письменные апостольские памятники (ἀπομνημονεύματα[воспоминания] св. Иустина203) дел и учения Христа Спасителя и наставлений Его учеников: на этом ведь покоилась их вера, этим самым определялось всё их бытие. И мы видим, действительно, что-при самом возникновении свящ. письменности-все такие опыты находили довольно быстрое распространение и значительную известность, хотя бы они не отличались нужными качествами литературной обработки и исторической точности. Евангелист Лука уже имел под руками повествовательные попытки многих по евангельской истории (Лк. 1, 1–4), которые, значит, получали ход, несмотря на все их недостатки, между прочим побудившие спутника Павлова взяться за работу. Едва ли нужно доказывать, насколько в неизмеримо большей степени обеспечивались подобным успехом (если можно так выразиться) собственно апостольские писания, как заботливо они должны были храниться и как усердно собираться вместе – и для частного личного назидания, и для общественно-церковного употребления. Помимо теоретических соображений, в пользу этой мысли мы можем сослаться и на прямое историческое известие в этом смысле. В заключение своих наставлений колоссянам ап. Павел приказывает им: «Когда это послание будет прочитано у вас, то распорядитесь, чтобы оно было прочитано и в Лаодикийской церкви; а то, которое из Лаодикии, прочитайте и вы» (Кол. 4, 16). Ясно, что – и по заповеди апостолов и по естественной потребности иметь у себя письменный «образец здравых словес» – распространение и собрание священных произведений в Церкви Христовой должны были начаться очень рано, – тотчас же как сами они появлялись на свет. Это естественное соображение подкрепляется точным свидетельством ап. Петра. Предостерегая читателей от лжеучителей, злоупотреблявших фактом «медлительности» откровения царства славы, он продолжает: «и долготерпение Господа нашего почитайте спасением, как и возлюбленный брат наш Павел, по данной ему премудрости, написал вам, как он говорит об этом и во всех посланиях» (2Пет. 3, 15–16:καθὼς καὶ ὁ ἀγαπητὸς ἡμῶν ἀδελφὸς Παῦλος κατὰ τὴν δοθεῖσαν αὐτῷ σοφίαν ἔγραψεν ὑμῖν, ὡς καὶ ἐν πάσαις ταῖς ἐπιστολαῖς λάλῶν ἐν αὐταῖς περὶ τούτων). Таким образом, уже в 60–70-х годах первого века существовал немалый сборник Павловых писем, и притом у такого лица, для которого они вовсе и никогда не предназначались. Затем следует упомянуть, что искажающие Павловы послания поступали в данном случае по свойственному им обычаю: так же, говорит св. ап. Петр, они превращают к собственной погибели и прочие писания (2Пет. 3,16: ὡς καὶ τὰς λοιπάς γραφάς). Из этой заметки вытекают два заключения. Первое: ап. Петру – кроме несомненно разумеемых в разбираемом изречении посланий Павла (Еф., Кол., Гал., Фес., 1 Тим.) – были известны и другие его произведения, которые и одобряются наравне с теми. Второе – и более вероятное:λοιπαὶ γραφαί[прочие писания] дают разуметь ветхозаветные книги, ибо это terminus technicus [терминологическое определение] при цитации их (1Пет. 2, 6: «писано есть в Писании»,ἐν γραφῇ, – и далее приводится Ис. 28, 16), а Павловы писания уподобляются им по своему достоинству, ставятся в ряд с ними как равнозначительные им. На этот факт, кажется, еще не было обращено должного внимания, но он имеет ценность неизмеримой важности, показывая нам, что уже в столь раннюю эпоху памятники новозаветной литературы не только соединялись, но тотчас же – по самому бесспорному суждению – получали канонически-священный характер, наравне с ветхозаветным богодухновенным Словом Божиим; если последнее – от Духа, то и те – плод данной свыше премудрости, а не простые пробы слабого человеческого пера. Вывод из этих сопоставлений совершенно ясен: собрание апостольских произведений относится к самым первым временам христианства и увеличивалось по мере их умножения, когда живы были их «писатели» и другие авторитеты, могшие удостоверить подлинность известных писаний или неопровержимо засвидетельствовать их подложность. При таких обстоятельствах было абсолютно немыслимо, чтобы с именем апостолов были приняты Церковью контрафакции, литературные подделки, или собственно апостольские произведения остались в забвении. Кратко сказать: признанные тогда книги были, несомненно, аутентичны. В этом убеждают нас многие другие наблюдения- и первее всего тот факт, что это собрание велось не случайно, а со строгим критическим разбором, причем всё поддельное само собой устранялось и в результате получалось одно достоверное. Повод к такой осмотрительности был дан ранним появлением разных лжеучений и лжеучителей и их стремлением пустить в христианские общины свои еретические воззрения под прикрытием их титулом апостолов. Но понятно без рассуждений, что чем энергичнее была деятельность подобных писак, тем бдительнее должны были становиться христиане, по заповеди апостольской: вся искушающе, добрая держите (1Фес. 5, 21). В свою очередь и апостолы, конечно, не могли оставить верующих без достаточных наставлений, как отличить истину от лжи, если они желали, чтобы те не уклонялись во ино благовествование (Гал. 1, 6), а это последнее – неотрицаемый факт всей апостольской истории. Поэтому когда возникало какое-либо недоумение насчет произведений одного ученика, другой тотчас же спешил рассеять его. Обращаемся теперь к св. ап. Петру. Услышав, что некоторые невежды и неутвержденные к собственной своей погибели начали превращать Павловы послания, ибо в них было нечто неудобовразумительное (2Пет. 3, 16), – он немедленно ограждает их достоинство своим одобрительным и решительным словом как плод данной его великому собрату премудрости (2Пет. 3, 15). Равно и самому Павлу были известны бесчестные злоупотребления его литературным именем в виде «послания, как бы им посланного», и он категорически предупреждает фессалоникийцев: да никтоже вас прельстит ни по единому же образу (2Фес. 2, 2–3). Мало того: он раз навсегда указывает верный критерий аутентичности своих писем: «Приветствие моею рукою Павловою, – пишет он в конце, – что служит знаком во всяком послании: пишу я так: Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь» (2Фес. 3, 17–18). Конечно, и этим еще не устранялась вполне возможность литературных контрафакций, так как не было гарантии, что еретики не воспользуются злонамеренно этим указанием для возвышения своих литературных работ, – и апостолы ясно предвидели такую случайность. Так, св. ап. Иоанн, посвятивший столь много трудов на борьбу с малоазийскими лжеучителями, настойчиво заповедует: Возлюбленные, не всякому духу веруйте, но искушайте духи, аще от Бога суть: яко мнози лжепророцы изыдоша в мир. Но как же этого достигнуть? О сем познавайте, – говорит апостол, – духа Божия и духа лестча: всяк дух, иже исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, от Бога есть. И всяк дух, иже не исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, от Бога несть: и сей есть антихристов, его же слышасте, яко грядет и ныне в мире есть уже (1Ин. 4, 1–3). В этом было дано твердое основание для отличения истинного от ложного не только для настоящего, но и для будущего – на все дальнейшие времена. А если так, то и после мы должны необходимо предполагать такую же внимательность и осмотрительность в собирании, сохранении и оценке апостольских произведений, примеры чего были приведены нами выше. Общий результат всего сказанного будет следующий:α) апостольские писания начали соединяться при самом их появлении, а потому они и не могли затеряться;β) эта работа производилась еще при жизни свящ. писателей и на глазах других апостолов; посему не могло быть принято что-нибудь подложное. Наконец,γ) при составлении свода священных памятников новозаветной письменности наблюдалась строгая осторожность и производилось тщательное выделение аутентичного от поддельного, так что никакая низкопробная фальсификация не могла проскользнуть в канон. Собиратели действовали с надлежащей критичностью и руководились твердыми принципами неоспоримой значимости. И если нас может смущать или, вернее, станут смущать указанием на раннее появление еретических произведений с не принадлежащими им титулами, то тем более непоколебимую уверенность в достоинстве новозаветного канона должна внушать нам критическая тщательность в его образовании. Мы знаем, что было подложное послание Павлово к фессалоникийцам, это факт, – но в равной мере истинно, что оно скоро было развенчано и предано забвению и мы имеем только настоящие письма апостола языков к фессалоникской общине: это не менее несомненно. Значит, собиратели не обманулись фальшивым штемпелем и сумели узнать предательскую руку фальсификатора. Так было в одном случае – то же должно предполагать и во всех других, ибо у нас нет ни малейших данных противного свойства. Апостольские произведения не могли пропасть, а подложные не могли приобрести их авторитета, потому что Церковь собирала первые с самого момента их появления и систематически руководилась твердыми объективными критериями: таков научный результат тех данных, какие сохранились нам от первой христианской генерации.

Но может быть, в самой Церкви апостольские писания потерпели некоторые изменения и дошли до нас не в первоначальном виде, а с искажениями, дополнениями и изъятиями? Такое «posse» [зд.:«может быть"] есть суетное совопросничество праздного ума и нетерпимо, когда речь идет об исторических явлениях, где прежде всего обязательны факты, а их-то в рассматриваемом случае и нет. Если известное христианское общество принимало данное произведение по благоговейному уважению к письменному апостольскому слову и хранило у себя как священное правило веры и жизни, то по тому же самому оно должно было воздерживаться от всякого покушения на его содержание в каком-либо отношении и с какой-либо стороны. Первое бесспорно, а следовательно, и второе столько же достоверно. Иначе незачем было и принимать апостольские писания, коль скоро христиане считали себя компетентными поправлять своих наставников, по убеждению в несовершенстве их учения. Притом и сами свящ. писатели предостерегали от подобных попыток, а Тайнозритель наложил страшную клятву, ограждавшую неприкосновенность его «Откровения». И я также свидетельствую, – пишет он, – всякому слышащему слова пророчества книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей. И если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни и в святом граде и в том, что написано в книге сей (Откр. 22, 18–19). Всякий, кому дорог был Апокалипсис как священный завет возлюбленного ученика Господа и как таинственное предвозвещение будущих судеб Церкви Христовой, должен был чтить и каждую его букву, блюсти за всякой чертой. Вообще, поскольку для верующих были драгоценны апостольские писания, то они и хранили их со священным вниманием.

Так необходимо представлять себе дело собрания, авторизации и апробации новозаветных книг, по сохранившимся в них несомненным известиям, за самое первое время возникновения и распространения апостольской письменности; не иначе, конечно, оно шло и в последующие века, ибо утвержденные «самовидцами и слугами Слова»204основные принципы этой работы и далее имели свою обязательную силу. Это естественно и по общему понятию о ходе и развитии церковной жизни послеапостольского периода, всецело опиравшегося на апостольский; в этом же убеждает нас и история канона. Нет нужды входить во все подробности этого сложного предмета; для нашей цели достаточно раскрыть две мысли: 1) собрание новозаветных писаний совершалось под контролем неоспоримых авторитетов и 2) велось с не менее строгой разборчивостью.

Апостолов, после их кончины, сменили спутники и сотрудники, долженствовавшие продолжать их дело точно в том же духе и направлении, и в частности блюсти в целости и неприкосновенности чистоту евангельской истины. Всё значение этих лиц заключалось в том, что они в совершенстве знали все апостольские традиции и верно понимали их смысл. Молю вас, – пишет апостол Павел коринфянам, – подобни мне бывайте, якоже аз Христу: сего ради послах к вам Тимофея, иже ми есть чадо возлюбленно и верно о Господе, иже вам воспомянет пути моя, яже о Христе Иисусе, якоже везде и во всяцей церкви учу (1Кор. 4, 16–17). Отсюда: если апостолы были живым образом Христа Спасителя, то их ученики посредственно отображали в себе Господа словом и делом; значит, авторитет их одинаково незыблем. Но это же самое внушает нам, что – и для выполнения своей миссии и для сохранения своего достоинства – они и сами должны были соблюдать апостольскую норму и другим рекомендовать ее в качестве безусловно обязательного правила. Умолих тя, – напоминает св. ап. Павел Тимофею, – пребыти в Ефес, да завещаеши неким не инако учити: ниже внимати баснем и родословиям бесконечным (1Тим. 1, 3–4). А достигнуть этого было возможно только строгим согласием с апостольской проповедью. Пребывай, в них же научен ecu и яже вверена суть тебе, ведый, от кого научился ecu (2Тим. 3, 14). Образ имей здравых словес, их же от мене слышал ecu (2Тим. 1, 13). Но после смерти апостолов таким «образцом» могли быть только их письменные произведения, а потому преемники должны были собирать их в подкрепление себе и в руководство всем верующим.

Из таких лиц прежде всего следует назвать Тимофея, который был самым деятельным сотрудником апостола языков во всех его подвигах и имя которого неразрывно связано с литературной деятельностью его учителя. Первое всем известно – второе также оправдывается самыми фактами. Когда св. ап. Павел был в Коринфе, к нему прибыл из Фессалоники Тимофей и вместе с добрыми свидетельствами сообщил благовестнику и о тревожных недоумениях. И вот апостол отправляет к тамошним христианам письменные наставления и разъяснения и во главе их – наряду с собой и Силуаном (Силой) – приводит и Тимофея. Равно и после, когда со стороны членов той же фессалоникской общины потребовалось раскрытие правильного учения о втором пришествии Христовом, в начале этого письма к ним мы опять встречаем Тимофея. Такой великой чести апостол удостаивал немногих – и понятно, что последние высоко ценили это и должны были хранить те произведения, в которых выражались им столь лестное доверие и столь значительное уважение со стороны учителя. Точно так же и в первом послании к коринфянам св. ап. Павел указывает в Тимофее равного себе деятеля («и он делает дело Господне, как и я») и заповедует блюсти, да без страха он будет у них, и проводить [его] с миром (1Кор. 16, 10–11), а второе пишет совместно и от себя и от Тимофея. Предупреждая римлян о своем желании посетить их, апостол посылает им приветствие опять же от Тимофея, как своего сотрудника (Рим. 16, 21). Скоро желание Павла исполнилось – и, по распоряжению Феста, он в узах был отправлен из Кесарии в столицу мира. Здесь мы снова находим при нем Тимофея, и имя его читается в посланиях к филиппийцам, колоссянам и Филимону, а «евреям» нарочито передается радостная весть об освобождении этого «собрата» (Евр. 13, 23). Таким образом, Тимофей был допущен апостолом до ближайшего участия в литературной его деятельности и, естественно, должен был дорожить теми памятниками ее, где славный наставник оказал ему исключительное отличие. Едва ли мыслимо сомнение в том, что он имел верные копии этих писаний и хранил их. Следовательно, в руках Тимофея должно было находиться не менее девяти Павловых посланий (два к фессалоникийцам † два к коринфянам † к римлянам † к евреям † к филиппийцам † к колоссянам † к Филимону). К ним необходимо присовокупить еще два лично адресованных ему письма и послание к ефесянам, которое, конечно, было известно ему, как предстоятелю церкви ефесской. Галатия же лежала недалеко от Ефеса и, вероятно, не замедлила поделиться с ним апостольским писанием, а послание к Титу легко могло зайти сюда по сходству его содержания с посланиями к Тимофею. В результате получается, что в центре Малой Азии необходимо должен был составиться сборник всех Павловых произведений, а аутентичность их удостоверялась самым прочным образом голосом здешнего епископа, бывшего постоянным помощником апостола в проповеднической и литературной его деятельности.

Начавшись тут, это собрание здесь и продолжалось под столь же верным контролем апостола Иоанна, который, по несомненному преданию, жил долго в Ефесе и в этом городе скончался205. Ириней сообщает, что там написано наше четвертое Евангелие, а другие известия – Евсевия и Феодора Мопсуестийского206– указывают, что целью его, кроме противодействия ереси николаитов и Керинфа, было еще намерение писателя утвердить истинность повествований синоптических и восполнить их личными воспоминаниями, – и это мнение подкрепляется достаточными научными данными. Значит, за исключением Павловых посланий, в Ефесе были и четыре Евангелия. Нет необходимости доказывать, что и другие произведения апостола Иоанна находились и сохранялись в этой церкви. К ней именно обращено одно апокалиптическое письмо (Откр. 2, 1), а первое послание стоит в неразрывной связи с Евангелием, почему иногда считается даже введением к нему, два же остальных были направлены, по-видимому, к членам ефесской общины и легко могли сделаться в ней известными в подлинниках. Стόит сделать отсюда один шаг к весьма правдоподобной вероятности, и мы получаем целый канон новозаветных книг. Деяния апостольские, как второе и дополнительное произведение Луки, естественно распространились вместе с его Евангелием, послания Иакова, Петра и Иуды обличают лжеучения, распространенные по преимуществу в Малой Азии, столицей которой был Ефес. Притом же первое письмо Петрово адресовано между прочим и к пришельцам асийским, второе-санкционирует авторитет Павловых посланий и скоро, конечно, присоединилось к ним, а Иудино находилось в тесном отношении к последнему и близко совпадает с ним по своему содержанию.

Из сказанного ясно, какую важность для канонизации новозаветных писаний должна иметь прикосновенность к ней св. Иоанна Богослова, ибо она разом удостоверяет и целостность и подлинность составных частей церковного сборника «апостольских воспоминаний». Ввиду чрезвычайного значения этого факта неизлишне отметить следующее. Данная мысль впервые была высказана решительно и раскрыта с художественной солидностью в России207, но она принимается теперь многими западными учеными. Так, проф. В. Буссе говорит: «Мне кажется не невероятным, что собирание канона Евангелий совершилось в иоанновских кругах Малой Азии и, может быть, одновременно с опубликованием Иоаннова Евангелия (die Sammlung des Evangeliencanons in Johanneisch-kleinasiatischen Kreisen, – vielleicht zugleich mit der Veroffentlichung des Johannesevangeliums, – erfolgt ist); на это указывает единственное известие (в Acta Timothei; ed. Usener) об этом событии»208. Другой авторитетный специалист, проф. Ф. Годе, в своих детальных разысканиях категорически свидетельствует всю незыблемость формулированного положения для наших Евангелий209, а от них лишь один шаг и ко всем прочим новозаветным писаниям. Тогда и для последних мы получаем бесспорное ручательство со стороны возлюбленного ученика Христова.

Но если даже и не признавать Ефес местом первоначального образования нашего канона210и завершение его не относить к столь раннему моменту, навсегда останется прочным научным достоянием то заключение, что и после времен апостольских собрание священных памятников новозаветной письменности производилось под компетентным контролем: за это ручаются имена Тимофея и Иоанна, бесспорно принимавших в нем живое участие. Ввиду этого нет разумных оснований сомневаться в целости, неповрежденности и подлинности этого сборника. А всё это дает нам твердую уверенность, что при сказанной работе соблюдены были все требования здравой критики. Эта мысль сама собой следует из предыдущего и оправдывается им, но для полной ее обстоятельности приведем еще несколько соображений. Рассматривая историю канона новозаветных писаний, мы не можем не заметить того явления, что не все они везде и сразу приобрели одинаковое признание, – и частные церкви долго колебались относительно некоторых книг, хотя они и были им известны. Что это значит? Откуда происходило подобное колебание? Единственной причиной этого могло быть желание каждой христианской общины иметь только подлинные апостольские писания, достоинство коих удостоверено до неотразимости, – тщательная предосторожность, как бы не включить что-нибудь фальсифицированное. Потому если данная поместная церковь не скоро признала то или иное послание, то мы должны питать к ее свидетельству тем большее доверие, когда она наконец причислила его к своемуὁμολογούμενον[зд.: канону], потому что этого не могло случиться без совершенно неоспоримых и объективно-непоколебимых оснований. Для иллюстрации сего достаточно указать несколько знакомых примеров. Так, Евсевий Кесарийский, великий авторитет своего времени, пишет: «Одно послание Петра, называемое первым, всеми признаётся. Его и древние пресвитеры приводят в своих сочинениях как не подлежащее сомнению. Но известное под его именем второе послание, по дошедшим до нас преданиям, не было принято в Завете, хотя многие признавали его полезным и ревностно читали вместе с другими писаниями. <…> Послание к евреям иные отвергали, ссылаясь на Римскую церковь, которая оспаривала, что оно Павлово»211. Равно и ученый критик Ориген о том же апостоле замечает: «ἔστω δὲ καὶ δευτέραν(ἐπιστολὴν αυτοῦ)·ἀμφιβάλλεται γάρ(107)» [примем и второе (его послание), хотя о нем сомневаются], – а при перечислении Иоанновых посланий оговаривается: «ἔστω δὲ καὶ δευτέραν καὶ τρίτην(ἐπιστολήν)·ἐπεὶ οὐ πάντες φασὶ γνησίους εἶναι ταύτας» [примем, пожалуй, и второе и третье (послания), хотя не все считают их подлинными]212. Легко видеть теперь, что при составлении канона всегда и неуклонно действовала критическая осмотрительность, строгое выделение истинного от нечистого, если даже и приходилось для этого некоторое время ставить первое наряду с последним. Всё это будет для нас яснее, когда мы припомним, что принципом при определении подлинности служило свидетельство тех христианских обществ, которые получили данные писания из рук самих апостолов и не могли ошибиться насчет их аутентичности. «Сделай вот что, – советует

Тертуллиан, – прибегни к церквам апостольским, где и самые кафедры апостолов стоят еще на своих местах, где читаются подлинные их писания (authenticae litterae). Близко к тебе Ахаия? – имеешь Коринф. Если ты недалеко от Македонии – имеешь Филиппы. Если можешь простереться в Асию – имеешь Ефес. Если же достигнешь Италии – имеешь Рим»213. «Если справедливо, что тόвернее, что прежде; тόпрежде, что от начала; тόот начала, что от апостолов, – то в равной мере справедливо и то, что тόпредано апостолами, что признано священным в церквах апостольских. <…> Мы можем видеть, каким млеком были напоены от Павла коринфяне, к какому правилу веры возвращены галаты, что читали филиппийцы, фессалоникийцы, ефесяне. <…> Хотя Иоаннов Апокалипсис Маркион и отверг, но ряд епископов, возведенный к началу, остановится на Иоанне как писателе. Таким же образом познаётся подлинность и прочих писаний. Потому я говорю, что не только в апостольских, но и во всех церквах с начала издания сохраняется тόименно Евангелие от Луки, которое защищаем мы, а Маркионово весьма многим неизвестно. <…> Тот же авторитет апостольских церквей охраняет также и прочие Евангелия, какие мы от них и через них имеем, то есть Иоанново и Матфеево, а равно и то, которое издал Марк и утвердил Петр, истолкователем коего он был»214. А свидетельство таких хранительниц апостольских преданий должно было отличаться полной твердостью, как показание сыновей и дочерей о своих родителях, открывавших и поручавших им все свои тайны. Потому-то и unanimus consensus [единодушное согласие] всей вселенной, главнейшее руководительное начало канонического образования, равняется в этом случае удостоверению самих священных писателей. И если наш сборник получил название «ὁμολογούμενα» – книги, которые всеми признаются и истинность и первоначальную чистоту («generositas» Тертуллиана в 1-й главе Adversus Магсиоnem215) коих утверждает вся Церковь, – то это значит, что перед нами живой голос самих апостолов, писателей, дающих прямые показания о своих книгах. Ничего большего, очевидно, и желать невозможно.

В заключение свои рассуждения мы формулируем в следующих кратких положениях:

1. Собрание новозаветных священных писаний восходит своим началом к самому моменту их появления; посему они не могли затеряться, а следовательно, поиски каких-то новых подлинников апостольских произведений, чем так усердно занимается протестантская экзегетика, по меньшей мере труд напрасный.

2. Собрание это велось под непосредственным наблюдением самих апостолов и их ближайших учеников и уже поэтому должно было заключать одни аутентичные памятники, хорошо известные руководителям этого дела и ими удостоверенные216. В силу этого всякие подозрения относительно наших канонических произведений, которыми столь печально прославился рационалистический Запад, совершенно неуместны и несогласны с установленными научными правилами217. Все наши священные книги засвидетельствованы в своей подлинности такими компетентными авторитетами, что, сомневаясь в этом пункте, мы будем вынуждены распространить подобный скептицизм и на все другие исторические науки и решительно и бесповоротно поставить над ними крест. Экзегетический рационализм беспощадно разрушает сам себя, когда неизбежно доходит до таких абсурдов, предсказанных еще сщмч. Игнатием: «Не верующий Евангелию – всему вообще не верит»218.

3. Собрание новозаветных писаний совершалось не случайно, посредством механического пришивания одного фолианта к другому, – а обдуманно и с тщательной разборчивостью, по чисто объективным принципам неоспоримой научной значимости, и потому в каждой строке удостоверено самым прочным образом. Отсюда: предположение бессознательного мифологического процесса для объяснения происхождения новозаветной письменности – по аналогии с народными сагами и легендами, не знающими ни начала, ни конца своего бытия, – не оправдывается фактами и есть праздная фантазия ума, грех против истории, который всегда историей же и наказывается. Это раз. Затем: все наши священные книги выдержали суровый критический искус и приняты в канон по тщательной критической проверке строго объективным путем, так что проба их – самая несомненная. В таком случае не видно достаточного мотива, зачем еще нужна специально-подозрительная219критика, что ставит себе первейшей обязанностью протестантская экзегетическая наука? Не сказывается ли тут своеволие мысли, желающей не изучать, а создавать факты, когда нам известно, что собрание священных книг было неразлучно от критической оценки их качеств и достоинств беспристрастным методом? Не будет ли, наоборот, справедливее и сообразнее со званием истинной науки – внимательно проследить эту критическую работу древней Церкви, если наш колеблющийся ум готов потонуть в море неверия и, подобно апостолу Петру, нуждается в спасительной руке? Тогда мы будем избавлены от субъективизма и произвола и освободимся от роковой необходимости разрушать то, что создали наши предки, – с печальной надеждой, что и к нам потомки наши отнесутся столь же беспощадно. Только в этом случае и само дело может быть двинуто вперед совместными усилиями ученых тружеников к единственно законной цели, чтобы вера, наконец, разрешилась в уверенность. Такую именно опору и дает нам история канона в том отношении, что мы можем без колебаний приступить к изучению священных памятников как действительно апостольских, кроме которых никаких иных не существует220.