Но, утвердив это положение, мы, однако же, наталкиваемся на некоторые сомнения в том, где их всего менее можно было ожидать. Авторы вне всяких школ и партий, безусловно честные и глубоко ученые, – таковы имена, являющиеся перед нами со своими возражениями насчет подлинности Мк. 16, 9–20. В лучших критических изданиях они отмечаются подозрительными вносными знаками с присовокуплением другой редакции (ἄλλως), а фон Гебхардт помещает их даже под строкой, Тишендорф, Тригелис и Весткотт-Хорт посвящают длинные диссертации с целым обширным аппаратом фактических аргументов в пользу неподлинности этого отдела611. Наес non а Marco scripta esse argumentis probatur idoneis [то, что это написано не Марком, доказывается убедительными доводами], – пишет Тишендорф612. Нельзя сказать, чтобы не было и солидных апологетов его [отдела Мк. 16, 9–20. -Ред.]: труды их, например декана Бёрджона и викария Скривенера, не менее фундаментальны и блестящи613. При всём том очевидно, что дело обстоит здесь не вполне благополучно.

Но прежде всего несомненно, что, несмотря на всю свою почтенную древность, второе краткое заключение Евангелия не может быть признано оригинальным ни по способу изложения, ни по языку, ни по самому содержанию. Это просто суммарный рассказ о том, что «женщины сообщили о воскресении Петру и бывшим с ним, а после этого и Иисус распространил через них святое и нетленное благовестив вечного спасения от востока до запада». Присутствие и значительное распространение данной редакции, конечно, немалая отрицательная инстанция против нынешних двенадцати стихов, но тут же заключается некоторое косвенное свидетельство, благоприятное для них. Ясно, что переписчик находил невозможным остановку на словахἐφοβοῦντο γάρ[ибо они боялись] (Мф. 16, 8) безо всякого продолжения, когда всё повествование оказалось бы висящим на воздухе, и счел необходимым придать ему закругленность. Ввиду этого нельзя согласиться с мыслью (Westcott-Hort), будто Марково Евангелие, подобно труду Фукидида, было выпущено в отрывочном виде. Этого древность не признавала и допустить его тем более невозможно, что для сего не имеется достаточной причины. Если это была насильственная смерть Марка, то непонятно, почему вместе с ним не погибло и его писание; если он вынужден был прекратить свою работу по случайным обстоятельствам (например, вследствие гонения Нерона, заставившего покинуть Рим), то ведь ничто не мешало продолжить ее после и в другом месте. Затем, всматриваясь в существо второй редакции, мы замечаем, что она есть сжатое воспроизведение теперешнего отрывка. Значит, и отсюда вытекает, что этот отдел существовал и только находился in suspenso [в неопределенности] по некоторым соображениям.

Единственное, что выставляется против такого мнения и в доказательство мысли, будто наших 12 стихов сначала совсем не было, – это авторитет знаменитых кодексов В иא, нескольких армянских, двух эфиопских, одного Itala (k- cod. Bobbiensis, ИѴ40;-Ѵ40; вв.) и арабского. Однако последние едва ли могут быть независимыми свидетелями и во всяком случае их значение ослабляется тем, что наши стихи имеются во всех остальных греческих манускриптах и версиях (сирской Кьюртона и Пешито, Itala, bohairica, готской, армянской, эфиопской), не менее важных: так, сирская и латинская относятся к половине II в., bohairica (египетская) к III в. и эфиопская – к IV в.614Но – и помимо этого – в Синайской и Ватиканской рукописях достойно внимания одно наблюдение, решающее в данном вопросе. Во второй из них послеἐφοβοῦντο γάρ[ибо они боялись] оставлена совершенно белой целая колонна, чего в ней нет более нигде для Нового Завета. Это неоспоримый знак, что у копииста был еще материал, но он воздержался воспроизводить его. Подобно этому и вאболее половины колонны заполнено тщательными и витиеватыми арабесками чернилами и киноварью, как бы с намерением, чтобы кто не внес дальнейшего содержания. Из этого опять же выходит только, что у списателей разбираемых кодексов насчет конца Маркова Евангелия имелось подозрение, но в самом оригинале он был615, – как это показывает и обращение редакции «ἄλλως» [по-другому]. Теперь посмотрим, насколько солидно это сомнение и по своему количеству и качеству. Касательно обилия материала нас сначала сильно поражает множество документальных данных в пользу неподлинности нашего заключения и не меньшей древности другого: кромеאи В мы находим целую массу манускриптов такого характера с L (cod. Parisiensis, VIII в.) во главе. Но уже Тишендорф допускал единство происхождения двух первых кодексов, а теперь можно считать вполне твердым, что по крайней мере в последней части они написаны одной рукой616. Двойка сокращается до единицы. Затем L стоит в прямой зависимости от В, и потому все они – вместе сא– сводятся к общему корню. Внимательное исследование убеждает, что таковым был Евсевий; значит, всё это, вероятно, копии тех списков, которые изготовлены были по приказу Константина Великого617. Ясно, что цифра наших врагов далеко не так огромна, как может показаться на первый взгляд. В такой же мере не совсем непреоборима и их арматура. Аргументы по этому предмету были формулированы еще у Евсевия и от него перешли к Григорию Нисскому618и Виктору Антиохийскому619, причем блж. Иероним без всякой нужды и основания приподнял тон кесарийского историка620. Но и эти подражатели не безусловно поддерживают унисон со своим поручителем и стараются свергнуть его иго. Иероним в сочинении против Пелагия ясно допускает авторитетность всего нашего отдела621. Григорий цитирует Мк. 16, 19 как «τὸ παρὰ Μάρκῳγεγραμμένον» [написанное у Марка], Виктор еще прямее высказывается в пользу оригинальности этого отрывка622, а к нему примыкает до 24ΝΝ, ложно комментируемых в противную сторону. Остается один Евсевий. Он говорит по нашему вопросу в послании к Марину, утверждая, что Марково Евангелиеἐνἅπασι τοῖς ἀντιγράφοις[во всех списках] обрывается на «ἐφοβοῦντο γάρ» [ибо они боялись] и чтоτὰ ἑξῆς[последующее] находитсяσπανίως ἔν τισιν[изредка в некоторых (списках)], притом же в неτὰ ἀκριβῆ[точных]. Поэтому теперешние 12 стихов неподлинны,μάλιστα εἴπερ ἔχοιεν ἀντιλογίαν τῇτῶν λοιπῶν εὐαγγελιστῶν μαρτυρίᾳ [особенно при наличии в них противоречия со свидетельством остальных евангелистов623. Значит, историк опирается не столько на документальные показания, сколько на экзегетические, которые не могут иметь обязательной силы уже потому, что сам же он указывает пункт соглашения, хотя и неудачно (точка после «ἀναστὰς δέ»). То же, конечно, нужно сказать и о всех других, подобных ему, скептиках от Севера и Исихия до Евфимия Зигабена включительно. Наконец, что касается до всех списков с недоуменными заметками насчет Мк. 16, 9–20, то не без права догадываются, что они обязаны своим происхождением критическому влиянию Оригена.

При сравнительной слабости отрицательных доводов, иногда взаимно подкапывающих почву друг у друга, тем большую важность приобретают данные pro ["за"], которые по крайней мере не менее вески. Мы уже знаем, что много весьма почтенных и древнейших списков стоят «за». К сему нужно присовокупить, что довольно заметные следы употребления настоящего заключения находятся у Папия (?), Ермы, Иустина, Цельса, Ипполита, Иакова Низибийского (?), Афраата, Кирилла Иерусалимского, Кесария, Епифания, Амвросия, Августина, Златоуста624, в псевдоафанасиевом синопсисе625, а Ириней уже во втором веке выражался: «In fine autem Evangelii ait Marcus: “Et quidem Dominus Jesus, postquam locutus est eis, receptus est in coelos, et sedet ad dexteram Dei”» [В конце же Евангелия Марк говорит: «И так Господь Иисус, после беседования с ними, вознесся на небо и сидит одесную Бога"]626(ср. Мк. 16, 19). Точно так же в древних греческих лекционариях сказанные стихи полагаются на утреннем богослужении в день Вознесения и в праздник Марии Магдалины 22 июля, составляя третье из одиннадцатиεὐαγγέλια ἀναστάσιμα ἑωθινά[воскресных утренних Евангелий]; мозарабская или испанская литургия указывает их в Светлый понедельник, сирские яковиты в пасхальный вторник, армяне в Вознесение, к чему копты приурочивают Мк. 16, 12–20, а старый латинский comes627–Мк. 16, 16–20.

Не более сильны доводы чисто критического характера Правда, Марк повествует здесь весьма сжато, но то же мы видим в истории искушения (Мк. 1, 12) и первого посольства апостолов на проповедь (Мк. 6, 7–13). Равно и вокабуляр здесь несколько иной, но уже Скривенер справедливо заметил, что таким способом можно отвергнуть авторство пастырских посланий Павла, Апокалипсиса Иоанна и заподозрить книги Исаии и Захарии; даже каждый легко найдет подобные признаки в своих собственных сочинениях. Верно и то, что ранее не сообщается об изгнании из Марии семи бесов, но одинаково случайна заметка об этом и у Луки без всякого предварения (Лк. 8, 2). В противовес этому мы укажем, что в настоящем своем виде Марково Евангелие лучше соответствует плану Петра, который всегда простирает свое благовествование до факта вознесения и седения Господа одесную Отца (Деян. 1, 22; 2, 32–36). Упоминание демонов вполне понятно у «истолкователя» этого апостола, который настойчиво ударяет, что Христос «исцелял всех, обладаемых диаволом» (Деян. 10, 38); посему естественно, что и Марк часто говорит об этом, а в заключение сообщает о даровании Спасителем такой власти и всем ученикам. В самом течении рассказа наблюдаются тесная связь с предшествующим и внутренняя последовательность. Слова Ангелов вызвали в женах только страх-и они никому ничего не сказали; Мария Магдалина видит воскресшего – но ей не верят; Иисус является двум ученикам в ином образе – и их голос не был принят прочими. Это прямо предуготовляет открытое явление Искупителя с целью обличения и уверения. Вместе с тем всё это невольно внушает мысль, что апостолы по совершенно неопровержимым основаниям дошли до убеждения, что смерть попрана восстанием и они свидетели неложные, а подобная идея значительно проглядывает во всём втором Евангелии сотасно воззрениям Петра. Приведенными соображениями уже заранее колеблется гипотеза Ф. К Конибера, будто автором последних двенадцати стихов Маркова Евангелия был Аристон628. Несмотря на сочувствие к ней многих ученых629, я нахожу эту догадку крайне сомнительной630даже помимо ее невероятности: 1) единственное ее основание в пометке армянского унциального кодекса Эчмиадзинского монастыря от 989 г.631; 2) само по себе свидетельство это неясно, поскольку слова «Ariston Eritzou»632(«пресвитера Аристона») вынуждают или признать неизвестную доселе личность высокого авторитета, или отождествить этого Аристона с Аристоном Пелльским633, жившим довольно поздно (около 140–150 гг.) и в своих сочинениях не касавшимся евангельской истории, или же, наконец, сливать его с Аристионом634, хотя для сего нет ни малейших оправданий и хотя он (как и Аристон) не называется пресвитером635; 3) армянская глосса совсем не говорит что Аристон был именно составителем рассматриваемого отдела, и может быть понимаема различно – например в том смысле, что в пользу подлинности его переписчик располагал преданием указанного пресвитера и т. п. Во всяком случае чрезвычайно опасно недоумение касательно эпохи I в. решать единичным и темным голосом от конца десятого столетя636. Значит, вывод наш остается прежний.

Насколько далеко простираются наши сведения в глубь веков, к началу нашей эры, везде мы находим следы знакомства с теперешними последними двенадцатью стихами; поэтому нет достаточной причины отрицать их подлинность. Но при этом несомненно, что они отличались немалой неустойчивостью в составе целого и часто выделялись из него, так что даже сделались предметом вопроса. Это факт, и он требует объяснения. Некоторые ученые высказывают такую догадку: Александрийская церковь прекращала пост и начинала светлый праздник с полуночи, а прочие – с пения петуха637. Первая опиралась на показание Мф. 28, 1638и, чтобы не смущать совести христиан, в своих лекционариях опустила сообщение Марка, несколько несогласное с этой практикой, почему оно исчезло и во многих кодексах. При этом ссылаются на аналогичный пример, что подобное этому случилось и с 16-й главой послания к Римлянам, которая содержит почти исключительно одни приветствия и редко употреблялась при богослужении639. Равно и большинство манускриптов, неблагоприятных 16, 9–20 Маркова Евангелия, восходят через Евсевия, поклонника Оригенова и красного александрийца640, к столице Египта как своему первоисточнику Однако нельзя умолчать, что является довольно странным, что Александрийская церковь, столь гордившаяся кафедрой св. Марка, изменила заветам своего основоположника и главы. Точно так же не достает этому мнению и фактической подкладки, ибо невозможно доказать, что все разумеемые наши списки зависят от сборников богослужебных чтений, в которых, по существующим данным, мы имеем совсем противное. Правда, в некоторых рукописях после «ἐφοβοῦντο γάρ» [ибо они боялись] делается пометка «τέλος» [конец], но трудно доказать, что это церковно-богослужебный термин, а не критический значок, выражающий сомнение копииста насчет следующих стихов641. Посему, допуская изложенное толкование, мы лично больше расположены думать, что причина рассматриваемого явления лежит в условиях возникновения нашего второго Евангелия. Вероятно, писатель прерван был какой-нибудь случайностью (например, смертью апостола Петра, гонением), и его труд первоначально распространился без заключения. Но потом он завершил свою работу, и в таком виде она получила полную редакцию, которая у владельцев первого, естественно, стала возбуждать недоумения, поскольку они были твердо убеждены, что их текст – оригинальный. На это несколько указывает то наблюдение, что переписчики часто ссылаются на разногласие кодексов как факт, восходящий к неведомой им древности, а это всего скорее объясняется нашим предположением: и особенности стиля как будто говорят, что Марк взялся за дело после известного промежутка, когда в его голове удержалась только логическая последовательность. Поэтому он, быстро обобщая свой материал, не соблюдает грамматической связи и при сказуемомἐφάνη[явился] мыслит субъект (Ἰησοῦς), отстоящий довольно далеко (ср. ниже подобное и о книге Деяний). Впрочем, во всяком случае подлинность Мк. 16, 9–20 нимало не страдает от шаткости этих гипотез, естественной по существу вопроса, и опирается на весьма прочных фундаментальных основаниях. По этой причине с научной точки зрения справедливо признавать аутентичность этого отдела, который Церковь не могла принять без строго объективных аргументов ввиду существовавших сомнений. Если же так, то мы вправе думать, что всё наше Евангелие (второе) есть оригинальный труд Марка. Слова пресвитера Иоанна точно подходят к нему и не допускают модного толкования, якобы тогда обращался под его именем беспорядочный и эпизодический сборник речей и дел Господа. Папий скорее может свидетельствовать в пользу заключительных двенадцати стихов, ибо его рассказ об Иусте-Варсаве – что он выпил ядовитый напиток и, по благодати Божией, не испытал ничего худого642– представляет фактическое оправдание действенности дара Господня апостолам: аще и что смертно испиют, не вредит их (Мк. 16, 18). Равно и рукописные данные сильно склоняются именно в эту сторону.