Неоспоримо, таким образом, что Матфею принадлежит письменное Евангелие, пользовавшееся в Церкви священным авторитетом. Но, несомненные с этой стороны, древние свидетельства возбуждают немалые затруднения в приложении их к нынешнему первому каноническому Евангелию, вызывая вопрос: действительно ли это творение и в таком ли виде вышло оно из рук апостола-мытаря? В суждениях по этому пункту есть, конечно, немало искусственного, но нельзя не сознаться, что существует для них и некоторая фактическая опора.

Повод к ним дал Папий Иерапольский, и его известия заслуживают внимательного разбора- тем более что этот человек имеет достаточные права на наше внимание по настоящему предмету. Сщмч. Ириней Лионский, ученик Поликарпа Смирнского, говорит, что он [Папий. -Ред.] был Ἰωάννου μὲν ἀκουστής,Πολυκάρπου δὲ ἑταῖρος γεγονώς,ἀρχαῖος ἀνήρ[слушатель Иоанна, друг Поликарпа, муж древний]437. Не будем пока утверждать, что тут разумеется Иоанн Богослов; во всяком случае верно то, что иерапольский пастырь, бывший мужем древним для лионского епископа, жил около конца I или в начале II века438и был человеком многосведущим и знатоком Священного Писания:μάλιστα λογιώτατος καὶ τῆς γραφῆς εἰδήμων439. Правда, кесарийский историк отрицает, что он был «слушателем и самовидцем апостолов», однако же и он соглашается, что «Папий принял учение веры от близких к ним» (παρὰ τῶν ἐκείνοις γνωρίμων)440. Понятно, что слова такого лица, стоявшего в столь близких отношениях к непосредственным спутникам Господа, должны иметь особый вес. А он заявляет:Ματθαῖος μὲν οὗν ἑβραΐδι διαλέκτῳτὰ λόγια συνεγράψατο(συνετάξατο),ἡρμήνευσε δ᾿αὐτὰὡςἦν δυνατὸςἕκαστος[Матфей записал (составил) речения на еврейском языке, а истолковал их кто как мог]441. В этой фразе дано нам два указания:α) насчет характера Матфеева писания иβ) касательно его языка. Рассмотрим то и другое.α) По первому пункту Папий сообщает, что апостол-мытарь составилτὰ λόγια[речения], то естьΚυριακὰилиτοῦ Κυρίου[Господние или Господа]. Если бы он знал, сколько бед причинит науке один этот простой термин, можно быть уверенным вполне, его рука не подвигнулась бы написать его. Это слово подлинно есть камень преткновения, соблазна и пререкания в западной экзегетике и обсуждалось и обсуждается так много и часто, что большинство даже утратило способность понимать его прямой и непосредственный смысл. Из целой огромной библиотеки обширных и кратких трактатов по этому предмету вытекает то печальное заключение, что оригинал Матфеева труда был лишь собранием целых речей и отрывочных изречений Господа. Одни из ученых этим и ограничивают всё его содержание; другие же предполагают, что были еще и некоторые историко-повествовательные введения. Так и установилось теперь, что Матфей составил собственно Логии, весьма далекие от нашего первого Евангелия. Это провозглашается истиной, в ней же несть лжи ни единыя.

Но, прежде всего, мы не находим никакого разумного побуждения утверждать материально-формальную особность известного творения только на основании различия его названий, коль скоро не видно, что они не могут относиться к одному и тому же сочинению. А в нашем случае можно категорически сказать, что это не доказано и не доказуемо из самого терминаλόγια[речения]. Весьма вероятно, что имяεὐαγγέλιον[Евангелие] идет от самих апостолов, но в первое время оно не настолько специализировалось, чтобы исключать всякие иные обозначения наших первых четырех памятников новозаветной литературы. Вне всякого спора, Иустину они были вполне известны, – и однако же он нередко употребляетἈπομνημονεύματα τῶν Ἀποστόλων[воспоминания апостолов] именно там, где его текст до буквальности совпадает с синоптиками и Иоанном442. Отсюда следствие прямое и ясное: как из свидетельств ученого апологета совсем не вытекает, что существовали когда-то отличные от теперешних памятников записи апостольские, так иλόγια[речения] Папия не обязывают непременно допускать бытие чисто дидактического сборника, не тожественного с нынешним Матфеем. Здесь дозволителен только вопрос: мог ли к последнему иерапольский пастырь применить название «λόγια»? Отвечаем: не только мог, но и сделал это. Если всмотреться ближе в характер его фразы, то мы должны будем заметить, что подлинное Евангелие апостола-мытаря для Папия было нечто давнопрошедшее.Συνεγράψατο,ἡρμήνευσε[записал, истолковал] – эти фразы убеждают нас, что автор сопоставляет первоначальное и исчезнувшее писание Матфеево с бывшим у всех перед глазами, а таковым могло быть только греческое первое Евангелие, устранившее нужду всяких истолкований. Ясно, что перевод сравнивается с арамейскимиλόγιαи даже сливается с ними до неразличимости. Таким образом, Папий не дает ни малейшего повода разделять перво- и второ-Матфея, поскольку того он характеризует тем, что усматривает в этом. В его сознании они совпадали между собой, как оригинал с самой верной копией. Он, очевидно, разумеет Матфеево Евангелие, но наше ли оно – или было только сводом речей Господних? Решение этого недоумения зависит прежде всего от того, в какой форме обращался при Папии труд апостола-мытаря. По скудости и неясности памятников древнехристианской письменности нельзя извлечь отсюда неоспоримых данных, – тем не менее большая вероятность говорит за первую возможность указанной проблемы. Варнава, Климент Римский, Игнатий Богоносец, автор «Учения двенадцати апостолов», Афинагор, Феофил443, Иустин, – целый ряд этих писателей от конца первого века показывает весьма близкое знакомство с теперешним греческим текстом Матфея и нисколько не заставляет признавать для этого периода другой его редакции. И это тем более справедливо, что терминλόγιαне вынуждает к подобным догадкам, а сам Евсевий безо всякого колебания применяет его к Евангелию в том виде, как он его знал, то естьὁμολογούμενον– каноническому. И необходимо согласиться с проницательностью церковного историка ввиду следующих фактов. Труд Папия также именовался изъяснение –λογίων Κυριακῶν[Господних изречений]444, а в нем были и рассказы вроде заметки об Иусте-Варсаве, причем один древний манускрипт прибавляет:ἱστορεῖδὲ καὶ ἄλλα θαύματα καὶ μάλιστα τὸ κατὰ τὴν μητέρα Μαναΐμου τὴν ἐκ νεκρῶν ἀναστᾶσαν,περὶ τῶν ὑπὸ τοῦ Χριστοῦ ἐκ νεκρῶν ἀναστᾶντων, ὅτιἕως Ἀδριανοῦ ἔζων[рассказывает же и иные чудеса, и прежде всего о матери Манаима, воскресшей из мертвых; а о воскрешенных из мертвых Христом говорит, что они дожили до времени Адриана]445. Поэтомуλόγιαсами по себе нимало не указывают на какой-нибудь сборник речей, а, по отзыву великого знатока первохристианской письменности Лайтфута, это синоним для обозначения Свящ. Писания446. У апостола Павлаτὰ λόγια τοῦ θεοῦ[изречения Божии] указывают на Ветхий Завет (Рим. 3, 2) или всё учение Христово (Евр. 5, 12). Иосиф Флавийλόγιαтотчас же заменяет наτὰ ἱερὰ γράμματα[священные писания]447. То же находим у Климента Римского448. Автор гомилии, ходящей под названием второго его послания к коринфянам,τὰ λόγια τοῦ θεοῦ[изречения Бога] отождествляет с тем, чтоλέγει ὁ κύριος[говорит Господь] в Евангелиях449, которые и у Иринея разумеются под именем «τὰ λόγια τοῦ κυρίου» [изречения Господа]450. Отсюда понятно, что и Папий своим «λόγια κυριακά» ["изречения Господни"] мог обозначить наше каноническое творение Матфея. Согласно тогдашней терминологии, этим он выражал заметное у Псевдо-Климента Римского воззрение, что Евангелие апостола-мытаря представляет столь же авторитетно-священное произведение, как и всё ветхозаветное Писание вообще, поскольку и в нем содержатся «речения» Господни. Следует обратить внимание еще на то, что труд Марка именуется иначе. Вернее сказать, иерапольский «экзегет» совсем не приводит его титула, а дает его характеристику в том смысле, что, не заботясь особенно и исключительно о хронологическом распорядке, «истолкователь Петра» старается в точности изложитьτὰ ὑπὸ τοῦ Χριστοῦἢλεχθένταἢπραχθέντα[сказанное и содеянное Христом]451. Это наблюдение позволяет думать, что и касательно Матфея своимиλόγιαон указывает нечто своеобразное по сравнению с Марком. И этот компаративный метод открывает нам истинный взгляд Папия. Как второй евангелист желал вернее воспроизвести слова и дела Господа не со строго хронологической точки зрения, так, очевидно, и апостол-мытарь сосредоточивался преимущественно наτὰ λόγια[речениях]. У Маркаλεχθένταиπραχθέντα[сказанное и содеянное] взаимно уравновешивают одно другое, у Матфея преобладает первое. Если тамλεχθέντα, всё сказанное, – каждое отдельное и краткое изречение, то здесь на первый план выступаютτὰ λόγια– более или менее пространные речи, превосходящие те и своим объемом и внешней формой, ибо это была связная композиция выражений священного характера452. И нельзя не согласиться, что этим вполне верно отмечается характер Матфеева Евангелия, которое между всеми другими заключает наиболее дидактического содержания.

В результате выходит, что Папий знал о составленном апостолом Матфеем писании, отличавшемся обилием и обширностью речей Господа; однако последние не исключали исторически-повествовательного материала, но преобладали над ним и имели божественное достоинство по тому источнику, из которого они проистекали. Равно и весь труд пользовался высоким авторитетом и поставлялся в ряд с богодухновенным словом Божиим вообще. Все эти признаки весьма близко подходят к нынешнему каноническому Матфею и нимало не побуждают предполагать другое. Если же мы сообразим, что у мужей апостольских и апологетов находятся ясные следы пользования только нашим греческим Евангелием, то это можно допускать с категорической утвердительностью.β) Другой пункт свидетельства Папия касается языка. По нему, Матфей писалἑβραΐδι διαλέκτῳ [на еврейском языке]. Обыкновенно эти слова относят к господствовавшему тогда арамейскому наречию, которое называется сиро-халдейским. Во всём этом много недоразумения. Прежде всего: самая терминология, введенная блж. Иеронимом, страдает большими погрешностями. Опорой для нее служит известие Дан. 2, 4, что «халдеи (הַכַּשְׂדִּים) отвечали царю (Навуходоносору) по-арамейски (אֲרָמִית)», откуда заключают, что арамейский язык некоторых частей этой книги (Дан. 2, 46–Дан. 7, 28) тожествен с халдейским. Но упоминаемые здесь «халдеи» не имя народа и означают членов вавилонской жреческой касты, какοἱ χαλδαῖοι[халдеи] у Геродота указывает жрецов Бела и после прилагалось к восточным магам, астрономам, предсказателям и т. п. Рассматриваемое свидетельство скорее удостоверяет, что арамейский диалект был придворным языком Навуходоносора и его преемников и не тожествен с халдейским или северно-семитическим, вавилонская форма которого сохранилась на клинообразных надписях453. Смешение с сирским тоже не совсем удачно, потому что здесь целое сливается с частью. Фактически в северно-семитической группе различаются три ветви: хананейская (ханаанская), арамейская и ассиро-вавилонская, а арамейская распадается на восточно-арамейскую (языки сирский, в вавилонском талмуде и мандейский) и западно-арамейскую454; в свою очередь последняя раздробляется на диалекты: 1) иудейский (библейско-арамейский: 1Ездр. 4, 8–1Ездр. 6, 18; 1Ездр. 7, 12–26; Дан. 2, 4Ь–Дан. 7, 28; Иер. 10, 11 и два слова в Быт. 31, 47 и в таргумах Онкелоса и Ионафана); 2) галилейский (в палестинском талмуде, самарянский и христианско-палестинский); 3) пальмирский и 4) наботейский455. Ясно, что собственно сирский язык не обнимает всего арамейского, будучи лишь одним из представителей восточно-арамейской группы456. Впрочем, уже LXX цередаютאֲרָמִיתчерез «συριστί» [по-сирийски], и в послехристианскую эпоху наименование «арамейский» заменяется обычным у греков термином «сирийский», который был усвоен и христианами, поскольку для строгого иудаизма «арамей» был «язычником». Отсюда у палестинских иудеев всё арамейское называлосьסוּרְסִי[сирийским]457. Следовательно, эпитет «сирский» есть чисто искусственная классификация арамейского языка, совсем не покрывающегося халдейским.

Родиной западно-арамейских диалектов была область между верхним Евфратом и Средиземным морем до границ царства Израильского. Однако уже издавна арамейские наречия начинают проникать далее на юг и вытеснять ханаанские. С конца III в. до Р. X. арамейский язык в жизни народа получает фактическое господство над еврейским и около половины II в. становится общепринятым в Сирии, Палестине и пограничных с востока странах, пока еврейский не сделался языком школы и потом (в последнем дохристианском столетии) лишь языком культа458. Ввиду этих наблюдений думают, что апостол Матфей писал по-арамейски, как тогда говорили. Но ложно, будто иудеи в Вавилоне прямо забыли еврейский язык459, который, напротив, сохранился в исключительном употреблении при чтении Закона и Ветхого Завета460. Поэтому возможно, что и евангелист издал свое священное благовестие на этом священном диалекте. В оправдание своего перевода проф. Франц Делич замечает: «И после плена еврейский язык остался языком иудейской литературы. Книга Сираха написана была по-еврейски, что показывают отрывки ее в Талмуде (и что теперь несомненно по найденным теперь фрагментам). Оригинал 1 Макк, и псалмов Соломона был еврейский. Надписи на монетах, эпитафии, литургические молитвы были еврейские. Для законов был принят тоже еврейский язык, о чем свидетельствует их кодификация в Мишне. Значит, и книга, в которой Матфей – по словам Папия – собрал изречения Господни, была написанаἑβραΐδι διαλέκτῳ [на еврейском языке]. Правда, в это времяἑβραϊστί[по-еврейски] иχαλδαϊστί[по-халдейски] не различались точно. Тем не менее крайне невероятно, чтобы Матфей писал по-арамейски: ибо арамейский диалект Палестины (называемый в Талмудеסוּרְסִי, который в нем и в таргумах представлен лучше, чем в Evangeliarium Hierosolymitanum и в опубликованных J. Р. N. Landʼoм (Lugduni Bat., 1875) фрагментах палестинского перевода псалмов461) был языком ежедневной жизни, языком вульгарным, аἡ ἑβραΐς διάλεκτος[еврейский язык] был языком священным, языком храмового богослужения, синагогальных и домашних молитв, всех формул благословения и традиционного закона, равно как притчи, сказки о животных, причитания над умершими излагаются в талмудах и мидрашах в громадном большинстве по-еврейски. Священный язык продолжал быть языком высшей формы речи, и даже народные пословицы лишь частью были арамейскими. Иосиф, заявляя в предисловии к своему труду об иудейской войне, что его повествование первоначально было составлено для соотечественников внутренней Азии на родном языке, разумеет здесь, конечно, еврейский, а не арамейский язык. Тогда, как и ныне, знание еврейского языка было распространено среди образованных классов нации, а арамейский понимало только меньшинство рассеяния. Даже теперь знание еврейского языка (среди евреев) гораздо шире, почему разумение наречия иерусалимского талмуда есть привилегия очень немногих иудейских ученых. <…> Христос и Его апостолы большей частью думали и говорили (?) по-еврейски»462. В последней фразе обнаруживается немалое преувеличение463; справедливее будет допустить, что Спаситель пользовался общедоступной арамейской речью464. При всём том основные соображения этим не колеблются и подтверждаются множеством новых примеров, поскольку большинство иудейских апокрифов вышли первоначально по-еврейски465. Очевидно, литературным языком был еврейский, к которому естественнее всего должен был обратиться и апостол Матфей при издании своего Евангелия. В таком случае нельзя признать убедительной ссылку на то, что Господь говорил по-арамейски466, поскольку дело идет об одном из письменных памятников, а они обычно издавались по- еврейски. Тем более это вероятно для Евангелия, которое и для писателя и для читателей было священным сборником, содержащим параллельное ветхозаветному и даже высшее откровение467. Поэтому позволительно принимать с достаточной научной твердостью, что апостол Матфей писал по-еврейски. Этим устраняются все другие догадки о греческом прототипе. В начале XVI в. Эразм и кардинал Каетан решительно высказались за греческий оригинал, что со всей научной серьезностью и большим остроумием старался потом аргументировать даже католик Гут468. К чисто научному вопросу скоро примешались совершенно посторонние тенденции, – и дело опять запуталось до бесконечности всяческими гипотезами и всевозможными перетолкованиями. Протестанты, нередко простиравшие богодухновенность на самую букву Писания, иногда защищали эту мысль в чисто конфессиональных интересах469и в видах оппозиции папству470; рационалисты думали найти в ней твердую опору для своих произвольных реконструкций евангельской письменности. Различая арамейского Матфея от греческого, как два самостоятельных целых, в первом они усматривали один из источников, из коих обычным, чисто литературным путем образовались наши синоптики. Так переводчик теперь совсем исчез471, и его место заступил «автор», выдавший себя за апостола-самовидца. Если последний и писал что-нибудь, то его подлинное творение не совпадает с нынешним.

Рассмотрим, насколько прочны свидетельства о еврейском оригинале первого Евангелия и в каком отношении они стоят к нынешнему каноническому тексту.

Папий сообщает об этом положительно, как самое твердое и распространенное верование своей эпохи, заимствованное, может быть, от «пресвитера» Иоанна. Его взгляд через это теряет свою индивидуальную гипотетичность и своими корнями восходит к апостольским временам. Иерапольский епископ не имел его [еврейский оригинал. -Ред.] под руками и, видимо, сливает его с существовавшим тогда Матфеевым Евангелием. Прежде «его толковал всякий, как мог», а теперь этого нет, ибо оно понятно всякому в своем греческом изложении. Ясно, что и первое и второе у него отождествляются. Значит, по его мнению, греческий Матфей есть точный перевод арамейского труда.

Другое показание мы находим у Евсевия, который из предания (λέγεται) узнал, что «Пáнтен ходил к индийцам и у некоторых тамошних жителей, познавших Христа, нашел Евангелие Матфея, принесенное туда еще до его прибытия. Им проповедовал один из апостолов – Варфоломей – и оставил у них написанное по-еврейски Евангелие Матфея (αὐτοῖς τεἙβραίων γράμμασι τὴν τοῦ Ματθαίου καταλεῖψαι γραφήν), которое и сохранилось до означенного времени»472. К сему блж. Иероним прибавляет, что Пантен принес свою находку в Александрию473. Это известие дорого для нас тем, что оно не может быть выведено из Папия и дает нам новое, самостоятельное и независимое свидетельство о первоначальном еврейском языке писания Матфеева на основании непосредственного знакомства с ним. Ввиду этого получает немалую цену традиция александрийской школы, выразителем которой был корифей ее – знаменитый Ориген в том же смысле474.

Таково было предание и всех вообще древних писателей, например Иринея, Евсевия, Кирилла Иерусалимского, Епифания, Златоуста, Иеронима, Августина475. Сирийцы не менее твердо держались воззрения о еврейском оригинале Матфея476. Относительно всех этих лиц можно, конечно, сказать, что они опираются на Папия или Пантена и многие взаимно зависимы один от другого; можно также догадываться, что у некоторых из них предположение о еврейском подлиннике первого Евангелия явилось как вывод из факта, что этот труд был назначен для обрезанных и потому писатель составил его на их родном языке. Хотя это одни гипотезы, но нет надобности специально разбирать и опровергать их. Достаточно того, что, по несомненным авторитетам и чуждым всякой тенденциозности и гадательности уверениям иерапольского пастыря и александрийского катехета, апостол-мытарь писал сначала по-еврейски.